Excommunicado
Шрифт:
Состояние подобно тому, что было в той ситуации, которую так мерзко и бесчувственно описывает Рамирес — я чувствую, как меня накрывает с головой полная неадекватность, тот самый аффект, вскакиваю с места и кричу на него, что есть силы, не замечая, как отшатывается стоящий за его спиной Смит:
— Да как ты смеешь!!! Какое ты имеешь право лезть в мою жизнь?! Я не хотела этого, сукин ты сын, не хотела! Ты ничего, мать твою, не знаешь! Он не должен был ехать в то утро с Роджером, не должен был! Не должен был!!!
Я отшвыриваю папку со стола — бумаги веером ложатся на пол, и дышу, как загнанный зверь на цепи, решивший рявкнуть на хозяина. Хочется орать во все лёгкие, рыдать
Но на его лице не дрожит ни один мускул. Сидящая поза не меняется — он даже не шелохнулся, когда я сорвалась. Лишь проникающий под кожу взгляд говорит о том, что я совершила ошибку.
Рамирес медленно наклоняет голову вбок, изучая моё лицо, на котором размазаны и солёные слёзы, и слизь из носа; останавливается взглядом на раздувающихся влажных ноздрях, а после — смотрит прямиком в мои обезумевшие глаза. Я знаю, как выгляжу сейчас: в ту ночь, когда я застукала Роджера и сбежала домой незамеченной, в зеркале спальни после я выглядела так же.
И вдруг Рамирес стремительно поднимается с места, одновременно крепко хватая меня за горло. Я, не успевая отшатнуться, тут же хриплю, чувствуя, как сильные пальцы сдавливают сонные артерии… Ненавистное лицо в дюймах от моего, и будь моя воля, имей я хоть немного сил и храбрости, я бы плюнула в него.
— Мне абсолютно всё равно, Джейн, что было на самом деле. Мне плевать, почему ты так поступила со своим мужем. Плевать, что ненароком втянула в это четырехлетнего отпрыска. Есть один неизменный факт: твой папаша взял у меня деньги, чтобы купить молчание криминалиста и твою свободу. Чтобы всю эту историю облекли лишь в обычное ДТП и уничтожили улики против тебя, прямо говорящие о том, что болты на колесах машины открутила именно ты. А теперь, моя несравненная хладнокровная убийца Джейн, спокойно разгуливающая по улицам славного Нью-Йорка, я хочу обратно свой долг. И раз папеньки больше нет, расплату я жду именно от тебя. Иначе… Так заботливо разбросанные тобой документы попадут туда, куда нужно, и ты закончишь свои никчёмные дни в тюремной робе, а не в адвокатском костюмчике за пару сотен баксов.
Головокружение настигает замутненный разум, и вместо того, чтобы придумать хоть что-то в ответ, я замечаю лишь то, как сильно меняется официоз в речах Рамиреса на обычный преступный говор, стоит ярости охватить его.
Он резко отнимает руку от шеи так, что я по инерции дёргаюсь назад и плюхаюсь на стул. И садится на своё место, не сводя с меня арктического взгляда.
Я понимаю, что мне нечем крыть. Информация уже у него на руках, и забавно, что ещё минутами ранее я удивлялась, как он собрал все эти факты воедино — отец ему ничего не рассказывал. Такому человеку, как Рамирес, явно не составит труда получить желаемое через иных людей и рычаги давления. Я старательно отгоняю от себя все образы минувшего, но тщетно: в какой-то момент мне даже кажется, что я вижу тени Роджера и нашего сына, Алана, в глубине помещения.
Резко тряхнув головой, я до крошева эмали стискиваю зубы, чтобы снова не разрыдаться.
Надо взять себя в руки, хоть как-то сосредоточиться…
Рамирес неприкрыто шантажирует меня, отбросив в сторону мнимую галантность, но я не могу позволить окончательно растоптать себя. Не для этого я избежала тюрьмы, не для этого втянула тогда в случившееся отца…
Господи, какая же я эгоистка. Ни на секунду не задумавшаяся о том, где именно он будет брать такую сумму, чтобы дело об аварии закрыли как можно скорее, и без намека на моё участие. Я была настолько невменяема, настолько не понимала,
Рамирес прав. Я — убийца, и ничем не отличаюсь от тех, кого так рьяно защищают мои коллеги из уголовной практики.
— Мне не из чего возвращать вам долг, — голос дрожит, но звучит безжизненно, когда я наконец разлепляю губы. — У меня нет таких денег. По крайней мере, сейчас, и…
Я собираюсь с духом и смотрю в упор на Рамиреса: лёгкая полуулыбка растягивает его рот, и в карих глазах вспыхивает неуместный энтузиазм, словно и не было вспышки минуту назад. Он тут же перебивает меня, явно услышав то, что ожидал:
— Есть вариант намного интереснее, Джейн, — следом на стол ложится ещё одна папка, молниеносно переданная от Смита хозяину. Более увесистая, с чёрной матовой обложкой. — Я не желаю ждать, пока вы будете пытаться распродать имущество: своё, Эдварда, неважно. Да и навряд ли у вас это получится, с учётом того, что родительский дом в залоге у банка, а ваша зарплата, складируемая в копилку-свинку, будет собираться месяцами, — меня уже не коробят его издёвки вкупе с официальностью: внутри только поглощающее, как чёрная дыра, опустошение. — Мы поступим следующим образом: с завтрашнего дня вы начнёте работать на «Сомбру». Вы ведь специализируетесь на экономических преступлениях, Джейн? Вот и славно. Станете адвокатом компании, будете улаживать наши… финансовые вопросы. И в тот момент, когда я решу, что ваши услуги окупили долг, я отпущу вас.
Едва он договаривает, я начинаю кашлять и понимаю, что из горла так вырывается истерический смех.
— О да… — я запрокидываю голову, надрывно смеясь, и ощущаю, как одновременно с этим слёзы снова начинают скапливаться в уголках глаз. — Ну конечно. Момент, когда вы решите… Это будет бесконечное рабство, сеньор Рамирес, и придётся ждать прихода второго Линкольна[1], чтобы выбраться из него.
Его глаза опасно щурятся, когда он слышит попытку уколоть в моей скачущей от эмоций интонации. Кажется, оценил, но мне всё равно.
Я никогда не стану на него работать.
«Но ты никогда и не собиралась становиться убийцей, Джейн…»
Нет.
Только не это.
Он не отберёт то, что у меня осталось — жалкие остатки достоинства и право выбора.
Свободу.
«Иллюзию свободы. Будь честна хотя бы с собой…» — омерзительный шепот внутреннего голоса, который ничем не заглушить, добивает ещё больше.
Вместо каких-либо слов, Рамирес распахивает папку — плавно и медленно, продлевая тем самым мою агонию — и протягивает мне лежавшую в ней ручку. Я невольно рассматриваю корпус, явно из белого золота, лаконичную надпись: «Visconti», и понимаю, что вот он — финал.
— Лучше тюрьма, чем работа на вас, — хрипло добавляю я: неуверенно, слабо, чувствуя, как мурашки покрывают кожу.
И понимаю, что проиграла. Потому что Рамирес четко распознал моё едва промелькнувшее в произнесённых буквах сомнение.
Пронзающий взгляд моментально загорается огнём триумфа, ведь его обладатель теперь решительно уверен в том, что в тюрьму я как раз-таки не хочу.
[1] Именно Авраам Линкольн подписал указ об отмене рабского труда в Штатах в 1862 году.