Эшвуд
Шрифт:
Что, если он будет бешеным?
Что, если у него вырастут зубы прежде, чем он сделает первый вдох?
Что, если он убьёт меня?
Я прижимаю руку к животу, сама того не желая. Он плоский, неподвижный. Кладбище или колыбель — я ещё не знаю.
Дориан прижимает руки к лицу — усталый после событий дня.
— Ты говорил, что хочешь отослать меня, — напоминаю я.
Он опускает бокал.
— Это правильное решение…
— Тогда пообещай мне, — говорю второпях. — Если до этого
— Не надо.
Его голос резок.
— Пообещай мне, — умоляю я, — что ты хотя бы выберешь младенца и воспитаешь его.
Но он не отвечает.
Мужские руки дрожат.
Дориан, возможно, не заплачет по мне, но, если я умру, рожая ребёнка, по крайней мере что-то чистое и прекрасное может родиться от нас.
Затем, без предупреждения, он наклоняется, хватает моё кресло и притягивает ближе к себе. Кресло громко скрипит по половицам.
Моё дыхание перехватывает.
— Дориан…
Он тёплый, когда его пальцы касаются моей щеки, и эти глаза — человеческие глаза — пожирают меня.
— Я не хочу говорить о страдании… — шепчет он. Его руки скользят по изгибу моей спины. Но затем, под моей кожей, его мышцы напрягаются, а дыхание становится рваным. — Страдание — это пыль против моего члена.
Его глаза вспыхивают серебром, вены светятся под кожей. Он подавляет рык, притягивает меня ближе, пытаясь сдержаться. Руки все также подрагивают.
Я отстраняюсь, но слишком поздно.
Я достаточно ранила его, достаточно дразнила. Сказала то, что никогда не должна была говорить — что я могу носить его ребёнка. Что я, возможно, этого хочу.
Монстр… он идёт.
— Ты говоришь о семени — я пропитаю тебя им, порочная шлюха.
Его челюсти сжимаются и сквозь него проходит дрожащий рык. Я пытаюсь отстраниться, но он прижимается лицом к моему горлу. Его дыхание горячее и влажное, пропитанное звериным жаром. Его рука сжимает моё запястье, когда он смотрит не моргая. Губа дёргается, пока он растёт подо мной, а кожа на его щеке становится кроваво-красной.
— Хочешь этого? Скажи.
Я пытаюсь отстраниться, но не могу.
— Дориан…
— Скажи, что хочешь, чтобы я наполнил тебя, пока не потечёт по бёдрам.
— Я-я…
Он не ждёт полного ответа. Плотская часть его существа поднимает меня одним внезапным, жестоким рывком и опускает к себе на колени. Его член, толстый и пульсирующий, вжимается в мокрый жар между моими бёдрами. Я задыхаюсь — громко и беспомощно, — когда он входит глубже.
Я сжимаюсь вокруг него, глаза закатываются.
Слишком много и слишком глубоко одновременно…
Он вонзается снова и снова, рыча мне в кожу. Бёдра дёргаются, когда он зарывается в меня.
— Возьми
Жидкая влага уже покрывает нашу кожу — и мою, и его. Она растекается, пропитывая внутреннюю сторону моих бёдер, пока он вколачивается в меня.
Моё тело дрожит — растянутое, опухшее, отчаянно жаждущее каждого дюйма.
— Спелая, — стонет он. — Истекающая. Моё семя стекает по твоим ногам при дворе.
Я поскуливаю.
— Да…
Его когти впиваются в мои бёдра — достаточно глубоко, чтобы пошла кровь. Я морщусь от боли, но муж уже на пределе своего разума.
Он поднимается всё глубже с каждым толчком подо мной, позвоночник выгибается навстречу моему, когда зверь выходит наружу кроваво-красной кожей. Его рот открывается в беззвучном крике, когда он изливается в меня.
Это не один импульс — это поток, горячий, густой и бесконечный. Он покрывает мои внутренности и вытекает вокруг него, стекая по нашим бёдрам. Я двигаюсь на нём, оседлав волну, пока его когти подёргиваются, а глаза темнеют до угольной черноты.
Я запрокидываю голову, конвульсивно сжимаясь вокруг него, сдавливая его твёрдый член, пока экстаз не иссякает.
Дориан не останавливается.
Он не может остановиться.
Это затапливает меня.
Несмотря на знание того, что я — сосуд погибели, я принимаю его всего.
Только когда он обмякает — измученный и задыхающийся, — я наклоняюсь вперёд и прижимаюсь щекой к его щеке.
Демон уже отступает, но его член всё ещё тверд внутри меня. Мы промокли насквозь и кресло под нами — тоже.
— Как мы объясним это горничным?
Дориан держит меня, дрожа, а затем смеётся.
КЭТРИН
Меня окружают клетки с птицами пока я пишу список припасов вместе с заметками. Дориан, стоящий за мной, достаёт с полки книгу в кожаном переплёте.
— Знаешь ли ты, — начинает он, — что эти острова когда-то были частью единой оборонительной системы? Две половины единого целого — Эшвуд и Уэксмур — связанные сетью сигналов и гонцов задолго до нашего времени…
Я наклоняюсь в кресле и киваю, чтобы он продолжал, пока я царапаю пергамент.
— В тёмные века, когда с моря приходили набеги, замки стояли на страже людского спокйствия. Леса, которых ты теперь боишься, когда-то были охраняемыми тропами, патрулируемыми стражами. А воды между ними? Коварные, скалистые — делали проход опасным, но необходимым.
Он жестом указывает на выцветшую иллюстрацию двух островов, соединённых линиями и символами.
— Необходимость быстрой была всегда необходима.
Муж поднимает маленький кожаный мешочек, оттуда доносится мягкое трепетание — появляется голубь и садится ему на запястье.