Электорат
Шрифт:
Кузькин пожал плечами.
– Кстати, об удовольствиях, - продолжил индивидуум, Какие-то они у нас однообразные, и новые не появляются. В Европе фристайл, винтсерфинг, летом в Альпы ездят, чтобы на лыжах покататься. А у нас всего два: выпивка да закуска, он ехидно улыбнулся.
– Ну, хорошо, - Кузькин вздохнул, - а, допустим, какой-нибудь завод, или, там, Днепрогэс одному человеку это как? Его ведь на всех не распилишь.
– Существуют разные подходы, но вопрос решаем, - твердо сказал индивидуум.
– Точно?
– Уверяю вас.
Что такое "прецеденты", Кузькин не знал, но самая уверенность, с какой был дан ответ, его убедила.
– Ладно, - сказал он, - можете считать, что я у вас в кармане. Когда бульдозер принимать?
Индивидуум хмыкнул.
– Я вам изложил принципиальные положения. Что касается сроков реализации - это зависит от многих факторов. Нужно переориентировать общественное сознание...
– Валяйте, - разрешил Кузькин.
– Я поддерживаю. Кого выбирать?
– Значит, договорились. Тогда так: завтра с утра плотно завтракаете и идете на избирательный участок, никуда не сворачивая. Принципы вам известны - выбирайте тех, кто им отвечает.
– Откуда же мне знать, кто там за что отвечает!
– Думаю, справитесь, - твердо сказал индивидуум. Уверен, что сделаете правильный выбор. Ну а чтобы утром не ошибиться, давайте сейчас по чуть-чуть...
С этими словами он извлек откуда-то сзади два крошечных металлических бокальчика, взял с верстака бутылку, очень ловко разлил - буквально, по двадцать пять граммов на брата - и повернулся к Кузькину.
– За успех избирательной кампании!
Кузькин выпил. Стало хорошо. А потом стало еще лучше. Кузькин представил, до какого идеального состояния доведет он свой персональный бульдозер... Даже коврик постелит... Капот - на замок, чтобы пацаны... Вал отбора мощности закроет сеткой, покрасит... И вообще!..
Сияющий всеми красками радуги бульдозер наехал на Кузькина, и он уснул, блаженно улыбаясь...
– -
С этой же счастливой улыбкой на устах Кузькин и проснулся. Разбудил его Петрович.
– Вставай, орел!
– рявкнул он.- Утро!
Кузькин продрал глаза и огляделся. Никакого паркета кругом, естественно, не было. Там и сям валялся мусор вперемешку с железками. Ржавая наковальня возвышалась как Бастилия в центре Парижа, но брать ее не хотелось даже во имя всеобщего равенства и братства. Все было как вчера вечером. И верстак никто не полировал от рождения.
– Ну, как самочувствие?
– Нормально, - сказал Кузькин, поднимаясь с фуфаек и отряхиваясь.
– Ночью было худо. Представляешь, мне приснилось, что в этой биндюге пол паркетный. Причем, так натурально... и мужик агитировал.
– Да?
– Петрович подозрительно на него уставился. Паркетный, говоришь?
– Он сделал паузу.
– А наковальня?
– Надраена до блеска!
– Ну-ну.., - Петрович растерянно огляделся по сторонам, увидел табуретку приблизился к ней и сел с такими предосторожностями, будто табуретка эта могла в любой момент из-под него улетучиться. После этого он впал
– Да ты что, Петрович, мало ли что спьяну может привидиться!
– воскликнул Кузькин, видя, что компаньону очень не понравились его видения.
Петрович вздохнул и как-то жалобно произнес:
– Я тебе не говорил, но те двое как-то умудрились... В общем пол сделался паркетным. И наковальня - тоже...
– Паркетная?
– Ты дурочку-то не ломай! Это сколько ж надо выпить, чтобы паркетная наковальня примерещилась.
– А может тебе тоже... Ты тогда много выпил?
– Да нет. Сто пятьдесят - отсилы, двести.
– И уснул?
Петрович с сомнением покачал головой и выпятил нижнюю губу.
– Вроде бы и нет, - сказал он.
– Я, помню, еще, штуцер с резьбой искал, а потом... Нет, точно не скажу... Да и какая разница? С каких это щей нам с тобой одинаковые сны сниться начали?.. Что там у тебя было кроме пола и наковальни?
– Мужик был в кресле. Уговаривал меня идти на выборы. Мол каждому по бульдозеру... А кто он сам, я так и не понял.
– Ну-ка, давай, вываливай подробности, - велел Петрович.
Кузькин сочными мазками набросал картину ночного визита.
– Та-к, - сказал Петрович, обозрев полотно, и добавил: Так-так-так... В смысле: вот так так!
– Интересно, а кто они на самом деле?
– Кузькин поскреб затылок и вопросительно уставился на собеседника.
– Сны, - коротко ответил тот.
– А пол, значит, у тебя паркетный. И у меня паркетный. Много ты паркетов видел? Так что, Генка, все это неспроста.
И тут у Кузькина возникла догадка.
– Слушай, Петрович, а может они оттуда, - он показал на потолок, - нам на мозги действуют.
– Как?
– Да как... Никак! Радиоволнами.
– А кто они?
– Ну, пришельцы же!
– А может ангелы Господни?
– Да кто их знает..., - Кузькин сник.
– Я бы понял, если бы сказали, мол, мы такие-то, наш номер двадцать пять, голосуйте за нас, мужики. А тут темнят.., - он махнул рукой и тут его взор упал на бутылку, стоявшую на верстаке. Она была та же самая, что и в ночном собрании избирателей плоская и иностранная.
– Слушай, Петрович, а что это мы вчера пили?
– Что не знаю, а из чего - вон стоит.
Кузькин взял бутылку, повертел в руках - фирма! Кое-какие латинские буквы он помнил - на этикетке значилось: коньяк "Наполеон".
– Ну и дрянь же, - сказал он с отвращением.
– Всю ночь мерещилась какая-то дрянь!
– Зато утром - как огурчик, - возразил Петрович.
– Они за бугром знают, что делают. С вечера - в стельку, а утром полный хоккей.
Кузькин уставился на бутылку и в его голове зашевелились смутные воспоминания. Он вспомнил, что у вечерней бутылки была полиэтиленовая пробка, которую Константин Юрьевич никак не мог извлечь. Он же, Кузькин, вырвал ее махом. А у этой бутылки горлышко было с резьбой, значит, пробка завинчивалась...