Электорат
Шрифт:
– Пошли.
– Куда?
– хором спросили Кузькин и Константин.
– В слесарку. Пошарим там, все ценное растащим. Завтра-то выборы, стало быть, гуляем. А после выборов неизвестно что будет. Может и тащить запретят, - Петрович подмигнул Кузькину.
Тот пожал плечами. На его памяти такого не было и в перспективе не маячило. Ташили, тащат и тащить будут. Что охраняли на том и стоим!
– -
На улице уже стемнело и было прохладно - градусов десять мороза. Кузькин не оделся и, вспомнив испытанный армейский способ, трусил "гусем", то есть выгнув спину и отведя назад плечи, чтобы
В слесарке было тепло, а потом стало и светло. Кузькин здесь бывал не однажды. Он с удовлетворением отметил, что бардак за время его отсутствия нисколько не уменьшился, и даже наоборот. В левом углу возвышался замасленный токарный станок, заваленный стружкой, напротив двери - верстак с тисами, затоваренный разным хламом, справа наковальня на пне, трубогнувка и сварочная бижутерия. Имел место стеллаж, затаренный железками, трубами и бог весть чем еще, но это были жалкие проценты. Основная масса металла лежала на полу там и сям, оптом и в розницу. Что же касается обычного мусора и пустых бутылок, все это имелось в умеренном избытке, то есть не препятствовало движению, но и не позволяло взору упереться во что-либо иное.
Выяснилось, что у Константина лопнуло пластмассовое колено под раковиной и замена нашлась быстро. Деталь крана с приемлемой резьбой искали дольше, перерыли два ящика и некоторое подобие таки нашли. А вот прокладок не оказалось ни одной. Занялись поисками подходящей резины, вырубкой, но, в общем, тоже справились.
Покончив с этим, Петрович уселся на одну из имевшихся табуреток и предложил перекурить. Кузькин согласился, а Константин, как выяснилось, Юрьевич не курил, но тоже присел. Помявшись немного, он сунул руку за отворот пальто и вытащил бутылку. Повертев эту бутылку в руках он протянул ее Петровичу. Петрович, однако бутылку не взял, но ухмыльнулся, крепко затянулся папиросой и выпустил клуб дыма в потолок.
– Спряч обратно, - коротко приказал он.
– Да нет, - Константин Юрьевич стушевался, - я так... Не в том смысле, что...
– Понятно, что не в том, а в этом, - строго сказал Петрович.
– Я тебе, Константин Юрьевич, не барыга. У меня водка отдельно, а человек отдельно. Мы с тобой знакомцы, что же ты мне ее припер?
Константин Юрьевич поежился и пожал плечами.
– Черт его знает... Должником не хочу быть, так не деньги же тебе совать... Полгода стоит в серванте, ну я и...
"Интеллигенция, - подумал Кузькин, - бутылка у него полгода стоит без дела..."
– Ясно, - сказал Петрович.
– А вот представь, у меня телевизор сломался. Мне что, бутылку тебе тащить? Выборы на носу, за кого голосовать - не знаю, иду к тебе. А?
Константин Юрьевич развел руками, мол, ну, что сделаешь, ну, дурак, извини.
– Ну так оно и то-то, - констатировал Петрович.
Кузькин вдруг развеселился.
– А ты, Петрович, за сына юриста тогда голосни, посоветовал он.
– За него и без ящика можно.
– Это почему же?
– Ну как... Обещает красиво. А
– А сам-то ты за кого?
– Петрович сощурился.
– Я-то? А хрен его знает! Их там в списке сорок штук поди, разберись.
– Балбес ты, Генка, - неодобрительно произнес Петрович. Под сорок уже, а умом вроде как и не затарился.
– Ну так ты научи, - ощерился Кузькин, поскольку Генкой звали именно его.
– Я всю жизнь был беспартийный дурак, а ты, дядя Коля, мне мозги прочисть. Я, глядишь, и в президенты сунусь.
– Нет, не пойдет. Каши мало ел.
– Петрович смял окурок о ногу табуретки и не глядя бросил в угол.
– Раньше не спрашивали, чего тебе надо - сами знали. Теперь спросили, а ты и не знаешь, что крякнуть.
– Мне вон кран надо.
– Врешь, тебе не кран надо - кран мы нашли. Тебе охота передо мной выпендриться, а самому себе доказать, что ты не шпынек в государстве, а деталь, - серьезно и сурово сказал Петрович.
– Все хиханьки да хаханьки. А того не понимаешь, что за всю историю еще ни разу нас не спрашивали, кого мы желаем над собой поставить.
– А народ никогда и не знает, кого надо ставить у руля государства, - встрял в разговор Константин Юрьевич.
– Вся эта демократия никому не нужна.
– Это - как посмотреть, - не согласился Петрович. По-твоему, Константин Юрьевич, демократия, когда каждый орет, что ему вздумается. А по-моему, демократия - это другое.
– Что же именно, позвольте осведомиться?
– Я так думаю, что это способ отставлять дураков от власти. Тут можно, конечно, и без народа обойтись, если он не народ, а так, население. Но толковый народ это умеет лучше всяких КПССов и профсоюзов. Но это - толковый. Вот если сумеем теперь - мы народ. А нет, придется опять идти по ленинскому пути.
Константин Юрьевич с интересом уставился на Петровича, потом взглянул на бутылку и прочитал:
– "Коньячный напиток"...
– Что - напиток?
– Молдавский. Может все-таки... Вот именно, отставлять! Когда ставят, еще неизвестно, что получится. А потом надо отставить, а как? Он уже при власти!.. Эта мысль мне в голову как-то не...
– Хочешь сказать, надо обмыть?
– Разбавить, - подсказал Кузькин.
– Крутая очень, без поллитры не полезет.
– Не нести же мне ее обратно.., - сконфузился Константин Юрьевич.
– Давай, Петрович, по маленькой, за знакомство, поддержал Кузькин потирая руки.
Петрович вздохнул и поднялся.
– Не хотел я сегодня,- сказал он, - да видно теперь уже деваться некуда. Боюсь, как бы Константин Юрьевич ее под эту мысль один не выдул. А мысль заспиртованная есть ложь - еще греки говорили.
Он без суеты добыл откуда-то три стакана, Кузькин оказал Константину Юрьевичу первую помощь в откупоривании - с разливанием тот справился сам.
Выпили. Помолчали. В желудке стало тепло. И Кузькин почувствовал, что переходит в активную фазу. Так всегда случалось. Первые сто грамм его организм перерабатывал исключительно в адреналин. Наличие же адреналина в крови Кузькина приводило к тому, что он немедленно занимал активную жизненную позицию и затевал разговоры на актуальные темы. В данном случае тема валялась под ногами: