Чтение онлайн

Совсем достало бедного царя Гороха окружающее безобразие. Мужики не раз челом били — мол, завелась в округе животина говорящая. Теперь не знаашь, кого стреляашь, кого ловишь, с кого шкуру дрошь...

Сам Горох уже состарился, чтоб с посвистом молодецким на Савраске поскакивать, мечом богатырским помахивать, махнуть раз — так улочка, махнуть другой — так площадь Манежная... Стар Горох. Решил сыновей к делу приспособить. Спервоначалу женить, чтоб не убегли от трудов домашних за тридевять земель за барышнями.

Дал он им по

стреле каленой. Куда стрельнут — там и суженая. Вредно молоди выбор иметь — так можно вовек бобылем колупаться.

Ну, старшие в дали не целили — аккурат туда, где уж ждали давние зазнобы. А и не попали — не беда. У зазноб такие точно стрелки припасены.

А вот Иван-дурак как был дурнем, так и остался. Все время с Савраской тратил, на девок и глаз не подымал. И стрельнул Иван по-честному — на дальность. Спортсмен. Близко — стыдно. А далеко — это в болото. Везде оно, болото. Дворец царский да три-пять десятков домов на холмике — вот и вся столица. А под холмиком топь поганая, гати по ней проложены гнилые — от ворога. Пойдет вражина столицу брать без карты — утонет. Без карты откель знать, что третья доска пятой фашины копыта конского не держит?

Вот Иван с гати-то слез, по шейку в болото его утянуло, да он не простак. Стрелка-то недалеко лежала, согнись — и все. Так ведь согнуться ему никак. Тянут его за ноги упыри болотные, сейчас утонет.

Тут зелененька лягушечка пожалела Ивана — все же царевич, хоть и дурак; стрелку ему дала, лапочкой за чупрын ухватила — и выкинула на гать.

— Что же ты, Иван-царевич, за стрелой да насмерть полез? Было бы добро какое!

Дурак на радостях все ей и рассказал. Лягуха-то сразу скумекала.

— Ну, бери меня, Иван, за пазуху, в платочек. Неси во дворец. Суженая я тебе.

Иван-то платочка ни в жисть не видал, застеснялся вроде. Дала ему лягушонка платок, цветками шитый, а он все одно дурак. Заревел белугой, платочек слезами намочил. Кому ж охота на лягве жениться? Однако честно завернул в мокрый тот платочек и понес невесту к батюшке.

А там уже столы накрывают — не до Ивана. Привел кого привел. Принес? И то хорошо. Поварам забот меньше. Кого носят, те едят помалу.

Только лягуха ехать на свадьбу в платочке отказалась. Я, говорит, в коробчонке приеду. Заслышишь стук да бряк — не пугайся. У меня коробчонка разрегулирована и глушитель прогорел давеча. Жди, скоро буду. Вот тебе шарик волшебный, что надо будет — сюда вот нажми и скажи, я и сделаю.

Иван как был на свадьбу явился, только порты сменил да голову сполоснул в Савраскиной бадейке. Ряска болотная с рубахи сама облетела, как на солнышке высохла.

Братья с невестами нарядные, дурака стесняются, сторонятся. Харя, говорят, твоя навозная. Мало сам дурак, так лягуху в семью тянешь.

А Горох доволен. Надо кровь царскую разбавлять. А то спесиво стало отродье, даже бати стесняются, как он лаптем щи хлебает.

— Ну, невестушки, — говорит Горох. — Мы тут мальчишник соорудим,

а вы как есть — на кухню. Хлеб печь. А пока тесто взойдет — вытките мне по ковру. Поглядим, каковы из вас бабы русские выйдут. Моя Лукинишна это могла...

А Иван кнопочку жмет, ревет осетром — жаль ему лягушкиного позора. Вона чего батя учудил.

Перепились они все на мальчишнике. Так под столом невест и ожидали. Тут главное — не перепутать. Добро бы выспались, так царь Горох всю ночь Лукинишну звал, лебедь свою белую. Повара сдуру жареных лебедей понесли, так он их в рыло... Плакал Горох слезами горючими и обозвал сыновей прихвостью.

Наутро выбрались на скамьи — мятые, немытые, в бородах шерсть собачья. Иван краше всех — спортсмен. Он больше воду хлебал да батю утешал.

Невесты братнины пришли: впереди скоморохи скачут, сзади избранницы ковыляют. Краска над паром потекла, ручки красные, наряды мукой запудрены. Хлеба принесли. А кому он нужен?

Ткнул Горох пальцем в первый — тот промялся. Заглянул в ямину, а в ней тесто плещется. На пол поставил, соком от лебедей полил: собакам тоже поесть. Долго собаки смущались — но съели. Негоже от царского подарка отказываться. Даже если потом наружу попросится подарок тот...

Ткнул Горох во второй хлеб — корка проломилась, на палец нанизалась — не вынуть пальца. Вдвоем с Иваном палец вынимали. У Ивана — черный уголь исподний в руках, у Гороха верхняя корка целиком на пальце крутится. Тут Иван-спортсмен корку разломил, батю вызволил. Куда, говорит, хлеб-то?

Горох остатки ногою под стол запихал. Из-под стола собаки куда глаза глядят, от искушения царевым подарком.

Вот невесты с женихами расселись — а тут стук да бряк. Лягуха приехала. Карета у ней агромадная, колесы толстые, черные, ребры по ним торчат. Впереди Савраска без упряжи идет махом. И как такое довез?

Зарычала карета и дымом закашляла. За ней и гости все. Убежали скорее в залу, продышаться. Там только зеленым вином да собаками, а тут драконом непотребным чуется.

Не видели, как Иван из кареты лягуху доставал. С коробкой слюдяной в лентах. Вошли они об руку: Иван руку калачиком свернул, лягуха в платье алом, шитом звездами небесными, а морда ее лицом сделалась. Братья глазам не верят: таку паву в болоте отловил! Везет дуракам.

А невеста коробку слюдяну царю подает, ленты развязывает. Вот, говорит, тебе хлебец к взварцу грушевому, на закуску.

Горох дивуется: на хлебе грибочки беленьки, ягодки красненьки и буквами — «Поздравляю». Ткнул Горох палец — весь белым замазал, испужался. А лягуха смеется. Ты оближи, говорит. Царь поверил, облизнул — сладенько. Себе хлеб под локоть поставил. Это, говорит, мне. К взварцу грушевому.

Всполошились ины невесты, коврики свекру показывают. Рогожки рогожками. Зато у них есть, а у лягухи — нет. Осмотрел царь их рогожки, в людскую послал, собакам на подстилку.

Тут лягуха поясок с себя сымает. Вот тебе, батя, покрывало. Тряхнула поясом — а он распластался: тонкий, прозрачный, с цветами-птицами, с бахромой шелковой. Аккурат на постелю царю.