Едукарь
Шрифт:
— Мефодий Маркович! Вам плохо?
Его глаза были закрыты, я нерешительно коснулся воротника пальто. Огромная ручища схватила мое запястье — какие у него огромные худые руки! — и Мефодий просипел:
— Эдуард, что... не трогай черную книгу... не... нельзя, но я... не успел... ты, надо читать, я...
— Что надо читать? Что с вами?
— Я сейчас... — и вдруг выдохнул горячим шепотом на одном дыхании: — Эдик, я кончился — время пришло. Я стал книгой. Читай меня, чтобы вернуть. Оживить. И ты — ты сам — не пользуйся! — ты чернокнижник, и я — но забудь все заклинания, иначе... Читай меня, пожалуйста! Мы одной крови!...
Его
Ощущение нереальное, как будто вдруг понимаешь, что спишь.
Мысли сбились в кучу и заскакали — и я вправду начал видеть сон.
Я ищу на полке книгу. Сбоку на соседнем стеллаже слышится шелест и падает книга на пол. Падает, превращается в женщину в голубом платье и уходит. Я продолжаю искать. Не найдя своей книги, я оборачиваюсь к столу, на котором, как водится в библиотеках, лежат стопки книг. Со стола соскальзывает одна из книжек, страницы распахиваются желтоватым облачком. Облачко вырастает в гриб, затем в сутулого человека в сером костюме. Человек разворачивается, скользнув по мне взглядом, — и уходит. Я собираюсь уходить тоже. Оглядываю библиотеку в последний раз в тщетной попытке уловить присутствие иголки в стоге сена. В дальнем углу под столами слышится шорох. Я наклоняюсь и вижу, как из норки в стене протискивается в комнату книга, попутно приобретая человеческие черты. Книга с женским лицом — глаза голубые... крыса с человеческим лицом... фигура распрямляется — это девушка. Она приближается, глядя мне прямо в глаза, обходит меня и распахивает дверь, чтобы исчезнуть в вечерней толпе.
Я развернулся лицом к библиотеке и увидел библиотекаря. Всклокоченные волосы, очки в медной оправе, засаленное черное платье... сутана. Он пристально посмотрел на меня и, поймав мой взгляд, протянул мне руку. Не то улыбка, не то просто желание ободрить — что-то в его лице придало мне уверенности и я протянул руку в ответ. И очнулся.
И замер с протянутой рукой.
На полу лежал огромный старинный фолиант в темном кожаном переплете.
— Ой! Что случилось? — Сырбачева подняла со своих коленок и положила на стол Черную книгу. Точь-в-точь такую же, как та, что я недавно у нее отобрал.
— Аааа! Он исчез! исчез! Аааа! где он? — откуда-то из угла кубарем выкатился Олежка и заприседал, заоглядывался вокруг стола: — Ну где он?
Он подобрал с полу упавший фолиант, осмотрел со всех сторон, запустил на стол, схватил из вазочки печенье, засунул в рот и снова заорал:
— Где он?! Что это?!
Во все стороны полетели крошки.
Вика недоуменно смотрела на него, шевеля губами. Я прислушался — она повторяла выкрики Подчебучина.
Я дернул ее за книгу. Черная книжка, казалось, приросла к Викиным рукам.
— Я сегодня взяла в библиотеке. Я тебе говорила.
— Ты что-то прочитала, от чего он исчез. Что?
Вика уставилась в книгу:
— Вот это: «Чернокнижие уб...»
— А... не надо! — я зажал ей рот ладонью. — Ты же не хочешь, чтобы я тоже исчез?
Вика вытаращилась на какую-то точку в стене:
— Ты что, думаешь, это я?! Ты думаешь, это из-за меня?! — она медленно повернулась ко мне: — Это все из-за меня.
Голос у Вики
— Эх, Сырбачева... хоть ты и отличница, а дура дурой. При чем тут ты? Ну прочитала что-то вслух, ну совпало это с чем-то, но ты же понятия не имела, что так получится! Короче, я разберусь, не боись.
Сказал так, как будто сам в это поверил. Только почему-то мне казалось, что уже ничто не будет легко и просто. Я поднял с пола книгу и выпал в осадок. То есть просто потерял все мысли, слова, всякое соображение — и даже время. Я не заметил, как мои друзья ушли. Я осторожно трогал книгу, будто боясь обжечься. Я буквально по миллиметру изучал обложку — кожа, без намека на буквы — ни автора, ни названия — как будто обложка у планшета. И пожелтевшая первая страница без намека на слова. И огромные буквы на третьей странице:
В замке повернулся ключ. Я положил книгу на столик и огляделся. Мои друзья убрали осколки вазы и вернули мебель на место.
— Пушкина читаешь? А руки мыл? — папа исчез в ванной, пожурчал, поскрипел, постучал, крякнул и снова возник в гостиной. В нашей семье много шума означает недовольство. Я закрыл книгу и увидел сходство с нашей вечерней книгой.
— Папа... это не Пушкин.
Он приложил ладонь к моему лбу, открыл книгу и начал листать.
— Боже мой... какая древность... откуда?!
— Я нашел черную книгу.
Я начал рассказывать. И отец все понимал. Взрослые часто понимают больше, чем нам кажется. Когда я закончил свой рассказ, он положил узкую ладонь на книгу — по цвету почти не отличишь от переплета — и сказал книге:
— Вот мы и встретились. Здравствуй, Зенодот!
—...Мефодий Маркович? — уточнил я.
— У великого чернокнижника бывает много имен.
— А Пушкин?
— А Пушкин слишком торопился — ему надо было вытаскивать прадеда, держать время. Но он сам, русский мальчик Саша Пушкин, оказался слишком большим узелком на ткани мироздания... слишком много энергии, слишком много мысли, слишком много страсти.
— А я?
— А от тебя я не ожидал. Мне бы и в голову не пришло, что Зенодот может жить на соседней улице. Ты об него обжегся — и сам загорелся.
— А ты??!
— А я когда-то очень мечтал быть русским мальчиком и жить в Москве, как Пушкин. — Сверкнули в улыбке зубы: — Такая у нас семья, мой мальчик, — всего добиваемся. Надо только знать, чего хочешь.
У меня было ощущение, будто я падаю с Луны — валюсь в трубу стремительно и не за что зацепиться, — а внизу на Земле мягкая соломка подстелена.
Когда-то мой папка катал меня из комнаты в комнату, умел ржать и игогокать как никакой другой папка в мире. Он читал мне сказки голосами Прекрасных Василис и Бессмертных Кащеев — и радовался, когда я начал читать сам. Он собирался на лыжную базу или на дачу и спрашивал меня, что я буду читать. Он тыкал вилкой в пустую тарелку и читал вслух сказки Шефнера. И мы с мамой ухахатывались над сказками и подкладывали папе котлету. Но я вырос, а папка не изменился. Он даже не заметил, как стал черным. Даже не вспомнил, что был белым. Он остался в детстве — так я думал.