Двое
Шрифт:
— Ты же знаешь, почему его прокатили, — с упреком сказала тетя Женя.
— Да, — смутился я. — Это я так… Хочу сказать, что, по-моему… мне показалось… Николая Геннадиевича всегда занимали любые малые влияния. Малые магнитные поля в потоках вещества… Малые флуктуации в магнитных полях пульсаров… Минимальные отклонения от средней плотности во Вселенной…
— Ты хорошо изучил Колины работы, — сказала тетя Женя с уважением. — Я и не подозревала.
— Нет, — признался я, — не изучал я его работы, куда мне. Посмотрел заголовки, сопоставил с… С гомеопатией этой, извините.
— Да чего
— Понимаю, — перебил я. Мне не хотелось, чтобы она начала вспоминать совсем уж для нее неприятное. — Минимальное воздействие. Когда Николай Геннадиевич пришел к идее, что жизнь может зародиться в космическом пространстве? Ну, в газе. Межзвездном, межгалактическом…
— Это не Колина идея, — сказала тетя Женя. — Ты читал популярную литературу? Гипотеза панспермии. Викрамасинг. Пятидесятые годы. Органическая жизнь могла зародиться в межзвездных облаках, когда галактики были молодые, стало взрываться первое поколение звезд, а тогда звезды были очень массивны, миллиарды сверхновых, огромное количество тяжелых элементов, и все это ушло в облака…
— Вот-вот, — подхватил я. — Именно тогда возникла жизнь во Вселенной. В космосе. В туманностях. А потом эти молекулы попали на Землю.
— Да, — сказала тетя Женя. — Четыре миллиарда лет назад. Земля была молодая, горячая, атмосфера совсем не похожа на нынешнюю, никакого кислорода, почти нет азота…
— Так вы с Николаем Геннадиевичем это все-таки обсуждали? — вырвалось у меня.
Тетя Женя посмотрела на меня удивленно и сказала коротко:
— Конечно.
— Тогда почему же вы… — я не знал, как точнее сформулировать, чтобы не обидеть.
— Мы это давно обсуждали, — грустно сказала тетя Женя и отвернулась к окну. — Давно. Еще в… кажется, в конце восьмидесятых.
— И тогда Николай Геннадиевич уже говорил о…
— Живой атмосфере? Конечно. Химический состав воздуха четыре миллиарда лет назад был очень близок к составу межзвездной среды. А плотность гораздо больше — в сотни миллиардов раз больше, чем в пространстве. Но все равно в атмосфере живые молекулы возникнуть не могли, а в облаках — да, потому что облака освещались голубыми гигантами с нужным распределением облучающих фотонов, а Солнце — желтый карлик, и его энергии недостаточно.
— Ага, — я щелкнул пальцами от нетерпения, хотелось самому закончить рассуждение, убедиться, что я был прав. — В земной атмосфере сама по себе жизнь появиться не могла, но достаточно было небольшому числу молекул из межзвездного пространства попасть в готовую для оплодотворения среду… минимальное воздействие, да? Как катализатор в химической реакции…
— Это и был катализатор, — пробормотала тетя Женя. — Без всяких "как".
— Ну да, ну да, я в химии ничего не понимаю… В общем, вся атмосфера Земли миллиарда четыре лет назад стала живой, верно? Огромная, по сравнению с межзвездными облаками, плотность. Очень быстрое распространение живых молекул. Сто миллионов лет — для них ерунда, не время. Может, это заняло миллиард лет или даже два.
— Больше, наверно, — сказала тетя Женя.
— И что же это было? — у меня разыгралась фантазия, я представил, как над покрытой вулканами
— Солярис, — сказал я.
Тетя Женя кивнула.
— Да, похоже.
— Николай Геннадиевич читал Лема?
Тетя Женя покачала головой.
— Разве что в тайне от меня, — сказала она. — Дома у нас, конечно, есть Лем, в семидесятых выходила книжка в издательстве «Мир», там было два романа — «Солярис» и «Эдем». Не помню уже, где я купила. В магазинах фантастику было не достать… Кажется, в институте на какой-то конференции в фойе продавали. Не помню. Когда Коля сказал о разумной атмосфере, я ему сказала: "Прочитай «Солярис». Он поглядел на обложку, что-то ему не понравилось, и он читать не стал. "Там о чем? — он спросил. — О физико-химических свойствах или о мучениях главного героя, который не может решить семейные проблемы?" "В основном, о мучениях героя, конечно, — сказала я, — это же художественная литература". "Да ну", — сказал Коля и поставил книжку на место.
— Так и не прочитал? — удивился я. — За столько лет?
— Не прочитал. А в кино мы ходили. Был фестиваль фильмов Тарковского, уже после его смерти, кажется, в «Октябре». Или в «России», не помню. И я Колю вытащила.
— Конечно, ему не понравилось, — буркнул я.
— Нет. Особенно когда в ведре с краской изображали океан. Коля начал смеяться так громко, что я с ним прямо в зале поругалась… Нет, не понравилось.
— Почему, — сказал я, — Николай Геннадиевич это не опубликовал? Не в научном журнале. Есть популярные — «Знание-сила», например.
— Ну да, — иронически сказала тетя Женя. — Серьезный ученый публикует в несерьезном журнале свои бредовые… Кстати, не думаю, что там взяли бы. Для них важнее всего авторитеты. А Коля — авторитет в космологии. В космогонии — нет. Это все равно, как если бы он написал фантастику.
— Ну и написал бы! — воскликнул я. — Разве известные ученые не писали фантастику? Обручев, «Плутония», до сих пор помню. А сам Ефремов! Азимов, опять же. Хойл! Хойл был известным астрофизиком, я читал его "Черное облако" и «Андромеду» — классно написано, и идеи такие…
— Фантастические, — перебила меня тетя Женя. — Фантастические — ты это хотел сказать? В «Плутонии» идея совсем не научная. Ефремов… не помню, он, кажется, только один или два рассказа написал вполне научные, а остальное — фантастика, как не бывает, читать интересно, но никто не скажет, что анамезон действительно может быть топливом для звездолетов. Хойл… Разумное межзвездное облако, очень близкая идея, ты прав, но этот роман как-то прошел мимо меня… А мимо Коли — подавно. Хойл мог себе позволить… К тому же, Хойл не относился к этой идее серьезно. Игра ума. А у Коли это… Он уверен был… в середине восьмидесятых точно был уверен, что так все и происходило на самом деле. Четыре миллиарда лет назад у Земли была плотная и разумная атмосфера. И ветры дули, как надо. И вулканы взрывались, потому что это надо было ей. Из вулканов поступали нужные ей для физиологии газы…