Двое
Шрифт:
Вертолет опять зарокотал, звук сместился и я почувствовал движение горячего воздуха за спиной — Перчиков все-таки посадил машину, и двое выпрыгнули из кабины, не дожидаясь, пока перестанет вращаться винт.
Что потом… Обруч, стянувший мне голову, разжался, и мой череп, похоже, не выдержал, его разорвало изнутри, так мне, во всяком случае, показалось. Мир засверкал, расплавился и вытек куда-то…
Стало темно, но я еще успел услышать несколько слов, не сказанных, но прозвучавших: "Все было, и все будет, все случится, и все пройдет…"
Естественно,
Неважно. То есть, важно, конечно, но совсем не об этом я подумал, когда пришел в себя в кабине вертолета. Я лежал между двумя креслами и видел потолок кабины, а надрывный вой оказался ревом турбины и свистом винта.
Надо мной склонился Старыгин, встретил мой взгляд (интересно, каким он ему показался?) и сказал негромко (а скорее всего, прокричал, чтобы я услышал):
— Как голова? Болит?
Я не понимал, почему у меня должна болеть голова. Вообще-то у меня болела спина, потому что лежал я на твердом, и между лопатками ощущал что-то острое.
— Нет, — сказал я, приподнявшись. — Где Евгения Алексеевна? И что с…
Я знал, что произошло с Николаем Геннадиевичем. Потому и спросил о тете Жене. Как она это перенесла? Они знали друг друга тридцать лет и три года.
— Евгения Алексеевна в порядке, — уклончиво отозвался Старыгин и посмотрел мимо меня, я повернул голову и увидел тетю Женю, сидевшую в кресле в глубине салона. Глаза ее были закрыты, губы плотно сжаты, она о чем-то думала, я знал — о чем, почему-то в тот момент знал мысли всех, кто был в машине, или так мне казалось, проверить у меня не было возможности, да и желания такого не возникло.
— Николай Геннадиевич погиб, — сообщил Старыгин то, что я уже знал.
Я поднялся на ноги, вертолет летел ровно, но пол все равно уходил у меня из-под ног, и я опустился в кресло, Старыгин сел рядом — так, чтобы видеть нас с тетей Женей. Под нами были домики базы, мы опускались на знакомую поляну.
— Вы видели? — спросил я у Старыгина. — Этот кратер. Лаву? И как он упал со скалы…
— Кто? — удивился Старыгин. — С какой скалы? Вы о Николае Геннадиевиче? Он, видимо, потерял сознание, отравился испарениями… И упал в воду. В озеро. Глупо. Ужасно глупо. Упал лицом вниз и захлебнулся, прежде чем мы успели…
— Захлебнулся, — повторил я.
— Гарик сделал ему искусственное дыхание рот в рот, — сказал Старыгин. — Ничего не помогло. Потом его увезли на базу, там тоже… Ничего. Поздно.
Значит, вертолет уже сделал один рейс, прежде чем вывезти нас с тетей Женей. Почему она не полетела с мужем?
Была там же, где я, это очевидно. Похоже,
Машина опустилась, и уши у меня заложило от неожиданной тишины.
Почему-то опять стало темно.
Похоронили Николая Геннадиевича на Востряковском. Костя с Ингрид прилетели из Стокгольма, из института пришли сотрудники, Мирон произнес речь… Я хотел быть на похоронах, но меня не выпустили из больницы. Так получилось, что на обратном пути в Москву у меня случился инсульт — говорят, небольшой и не страшный, но я очень испугался, когда перестал чувствовать правую руку и понял, что не могу произнести ни слова. Из Домодедова меня повезли в Склиф, и это совсем не интересно.
Тетя Женя пришла ко мне в палату на следующий день. По-моему, она стала меньше ростом и похудела; может, это вообще была не тетя Женя, а другая женщина, возникшая вместо нее там, на вулкане, когда Она говорила с нами и хотела, чтобы мы поняли.
Тетя Женя села на стул, сложила руки на коленях и заплакала. Молчала и плакала, слезы текли по щекам, я хотел протянуть руку и вытереть их, но рука не двигалась, и сказать я ничего не мог, а потому тоже заплакал, и почему-то мне сразу стало легче.
Тетя Женя взяла с тумбочки бумажную салфетку, вытерла слезы и сказала:
— Он сделал все, как хотел.
У меня было что сказать по этому поводу, но я смог только дернуть головой и пошевелить левой рукой.
— Он должен был это сделать, — сказала тетя Женя.
Конечно, должен. А она ему помогла, хотя он думал, что она сделает все возможное, чтобы его остановить. Она и сделала все, чтобы остановить… нас, себя, всех, кто участвовал в поисках. Она должна была дать мужу время выполнить задуманное.
Представляла ли тетя Женя, чем это могло кончиться?
Наверно. Она думала, что ее Коля все-таки свихнулся после того, как получил по голове. Она, несомненно, так думала — но все равно позволила… Не знаю, как бы я поступил на ее месте. А как поступила бы моя Лиза? Это я знал точно: она сняла бы меня с рейса в Питер, я бы даже билет купить не успел.
Тетя Женя была из другого времени. Или из другой жизни. Или просто… Можно ли так любить человека, чтобы даже его безумства воспринимать, как единственно возможное и правильное поведение?
Черт, Николай Геннадиевич ни на минуту не был безумцем, уж это я знал наверняка. Я и раньше так думал, а теперь был уверен. Он все рассчитал. Он знал, кто встретит его у камчатского озера. Он знал, что диалог состоится. Знал, что никто не успеет ему помешать, потому что его Женя сделает для этого все, что сможет.
Я хотел сказать об этом тете Жене, но не мог, мы разговаривали взглядами, потому что и у нее не нашлось слов, с помощью которых она смогла бы описать то, что было сейчас в ее мыслях. Она положила свою правую руку на мою левую, она сжала мою ладонь, было немного больно, но правильно, мы чувствовали состояние друг друга и мысли друг друга, мы разговаривали, мы понимали…