Дракула против Гитлера
Шрифт:
«Он не считается», сказал Рейкель, тихим спокойным голосом с той же бесстрастностью, как он вел себя и во всем остальном.
Ван Хельсинг мог лишь стиснуть зубы. Он услышал чей-то крик, когда Янош вытащил пистолет, это был женский голос, очень похожий на голос его дочери, Люсиль.
Он стал искать ее глазами, вглядываясь в лица на площади, но нигде ее не увидел. Тогда он двинулся в обратную сторону и снова осмотрел выстроившихся в шеренгу людей, но все равно не увидел там Люсиль. Может, это его разум сыграл над ним такую злую шутку, заставив представить себе свой худший страх в этот ужасный момент?
Один мужчина, глядя на выстроенных в ряд людей, стал считать их, и это было заметно, от
Гут продолжал считать и стрелять, и шок с каждым новым убийством стал ослабевать до такой степени, что в конце концов его жертвы просто стояли и ждали в каком-то фатальном оцепенении, стоя на месте и не в силах пошевелиться, пока Гут перезаряжал свой пистолет, стрелял и снова перезаряжал его. За ним следовал огромный детина-ефрейтор [6] , передававший ему новые, полные обоймы.
6
Следует иметь в виду, что встречающееся здесь и далее в тексте воинское звание «ефрейтор» в применении к несоветским военнослужащим может быть также переведено и как «капрал». И капрал, и ефрейтор — звание промежуточное, между рядовым и сержантом. — Прим. переводчика.
Ван Хельсинг едва сдерживал свое возмущение и горе, скрежеща зубами, пока не заболели мышцы его челюсти.
«Варварство», прошипел Ван Хельсинг, с ненавистью глядя на Рейкеля. Нацистский майор встретил его взгляд абсолютно равнодушно.
«Именно», ответил Рейкель. «Тотальная война. И ничто иное. Как только люди станут свидетелями последствий любых враждебных действий, они прекратят свое бессмысленное сопротивление. Или же их убедят в этом их более разумные соседи. О, я совсем забыл». Он высунулся из арки. «Лейтенант Гут, подготовьте кровать для мэра».
Затем он повернулся к входу в зал, где Ван Хельсинг увидел двух терпеливо дожидавшихся эсэсовцев. Они стояли там все это время? Он не смог припомнить, когда они здесь появились. Рейкель кивнул им, и два этих солдата быстро подошли к недоумевающему Мурешану и, прежде чем этот маленький человек успел среагировать, схватили его за ноги и за руки и сбросили его со стены портика.
Ван Хельсинг и все остальные бросились посмотреть вниз и увидели шестерых немецких солдат, напряженно стоящих внизу по стойке смирно, со штык-ножами, примкнутыми к стволам автоматов. Они держали свое оружие устремленным вертикально вверх.
Мэр упал на вертикальные штык-ножи, насквозь ими пронзенный. Он закричал от мучительной боли, корчась, как змея, пораженная мотыгой.
Рейкель тоже высунулся наружу и равнодушно взглянул на беднягу.
«Прикончите его», тихо приказал Рейкель и быстро убрал голову.
И все шесть солдат выстрелили из своих автоматов, буквально продырявив пулями мэра, пронзенного их оружием. Прогремели выстрелы, фонтаном брызнула кровь, и в воздух полетели куски мяса.
«Мразь!», прорычал констебль Чиорян и бросился на нацистского майора. Ван Хельсинг заслонил своим телом Рейкеля от полицейского. Удар был сильнейшим, ошеломившим Ван Хельсинга. Два эсэсовца прикладами повалили Чиоряна на пол, выбив из него дух.
Рейкель обвел взглядом злые лица четверых оставшихся.
«Всегда лучше проучить кого-то из элиты, продемонстрировав пример того, что от репрессий не застрахован никто». На губах его заиграла уже знакомая дьявольская улыбка. «Абсолютно никто не застрахован».
Райкель уселся в кресло за столом мэра, заняв его место, устроился поудобнее и выбросил фотографию семьи мэра в корзину для
«Вы свободны».
…………………………
«Нет места мести на войне». Эти слова произнес отец Люсиль после партизанского рейда, в ходе которого погибли многие ее товарищи по Сопротивлению. Люсиль была охвачена чувствами гнева и утраты, и она собиралась застрелить захваченного в плен солдата. Палец ее уже лег на курок Шмайсера, ствол которого она навела на несчастного румынского солдата с ревущим лицом. Но ее отец осторожно отвел ствол автомата в сторону и прошептал эти слова ей на ухо.
Она смирилась с этой мудрой мыслью, но затем задумалась над ней. Странная мораль войны была такова: суть войны заключалась в том, чтобы убить человека, который пытался убить вас, убить человека, который думал вас убить, убить человека, у которого был потенциал убить вас. Он убил вашего друга — разве это не достаточное основание, чтобы свершить определенный акт справедливости? Она все же была не согласна с изречением своего отца. Таковы были ее мысли, когда она бросилась вниз по лестнице с колокольни, перепрыгивая через одну или две ступеньки, ринувшись вниз почти сломя голову.
Люсиль Ван Хельсинг открыла дверь церкви и медленно пошла по площади, держа одну руку в кармане кофты и крепко сжимая пальцами Люгер, готовая застрелить майора СС, если ее отец вслед за мэром тоже будет выброшен из окна. Месть, возможно, на войне и не оправдана, но что касается ее лично, то месть будет единственным, что у нее останется.
Уверенность Люсиль в том, что ее защитное заклинание подействовало, полностью улетучилась. Еще находясь в колокольне и вглядываясь в бинокль в Ратушу, она услышала какой-то звон и посмотрела вниз, на монеты, расположенные у ее ног. Одна из них вдруг перевернулась, будто движением какого-то невидимого пальца. И в этот самый миг из окна был выброшен вниз мэр, которого постигла ужасная смерть. И она опасалась самого худшего. Не напортачила ли она с заклинанием?
Увидев варварское убийство мэра, она содрогнулась от ужаса, и, понимая, что следующим может оказаться ее отец, она бросилась по ступенькам колокольни вниз.
На площади члены семей убитых подбирали их трупы, под бдительным оком и оружием эсэсовцев. Люсиль увидела, как одна из пожилых женщин, Екатерина Тула, накрывает лицо мертвого Яноша Маера своим стареньким платком, а мать его в это время воет от горя.
Люсиль не стала останавливаться и скорбеть. Время для этого еще будет, потом. Она знала это по предыдущим месяцам, научилась этому в рейдах, следовавших друг за другом, теряя одного соратника за другим, некоторые из них были ее друзьями, и близкими друзьями. Пройдя через тяжелые испытания, она выучилась еще одному уроку: никаких личных отношений с тем, кто сражался вместе с ней плечом к плечу. Пока не случилось это с Яношем. Сближение с ним стало ошибкой с ее стороны, и она знала, что заплатит за это слезами. Она поклялась, и уже не в первый раз, что никогда больше не позволит себе ни с кем сблизиться снова.
Единственным исключением, конечно же, был ее отец. Отец и дочь были очень близки со времен смерти матери Люсиль, когда ей было десять лет. Мать была очень любима обоими, и после этой утраты Люсиль еще сильнее сблизилась с отцом, а он с ней.
Профессор всегда относился к своей очень смышленой дочери как к равной. Люсиль, в силу обстоятельств вынужденно ставшая внезапно взрослой, пыталась занять дома место матери, она готовила, помогала отцу, в том числе в клинике. Ее несомненный живой ум и сообразительность делали ее сильным соратником. Уже в подростковом возрасте ее интеллектуальные способности не отставали, а может даже и опережали его собственный интеллект и дальновидность.