Добердо
Шрифт:
— Да, господин лейтенант, положение очень серьезное.
— Бурение слышно?
— Теперь редко. Больше слышна выемка породы. Вчера вечером Кирай сообщил мне, что у одного из поворотов хода сообщения под горой он видел целую кучу мешков из-под цемента.
— Из-под цемента? Может быть, просто мешки для бруствера?
— Нет, господин лейтенант, мешки из-под цемента очень легко отличить от брустверных мешков, у них и форма другая, и размер, и окраска.
— Ну, и что это, по-вашему, означает?
— Для работы по подготовке
Торма вскочил.
— Я тоже видел эти мешки. Они сейчас там лежат.
Мы замолчали.
— Ладно, Гаал. Сегодня вечером мы решим, как быть. Вы пока продолжайте наблюдение, а завтра, может быть, в самом деле приедет эрцгерцог.
Гаал отвернулся.
— Ну, Гаал, — воскликнул я, — не будем распускаться!
— Это не паника, — взволнованно сказал Торма, — это факт, господин лейтенант. Ты понимаешь?
Шпрингер еще вчера ушел в штаб бригады, а сегодня со мной распрощался Дортенберг. Он отправляется в штаб дивизии, где ему предложили должность по хозяйственной части.
После обеда без всякого усилия над собой я зашел, к Арнольду. Чутора и Фридман встретили меня очень радостно.
— Есть кто-нибудь у господина обер-лейтенанта?
— Нет, только фельдфебель Новак.
Когда я вошел, Новак взглянул в мою сторону и заметно смутился.
— Продолжайте, Новак, — сказал Арнольд, когда я сел.
— Остальное не к спеху, господин обер-лейтенант, — пробормотал Новак. — Не буду мешать вашему разговору. Я могу прийти и позже.
Арнольд посмотрел на фельдфебеля.
— Ну, говорите о том, что не к спеху. Господин лейтенант подождет, пока мы кончим, не правда ли? — обратился он ко мне.
— Конечно, — подтвердил я, устраиваясь так, чтобы лучше видеть Новака, но притворяясь, что меня нисколько не интересует происходящий разговор.
Новак пришел в еще большее замешательство. Он сжимал под мышкой завернутый в газету солдатский хлеб, а в левой руке держал маленькую записку, в которую временами заглядывал.
— Если разрешите… — неохотно начал он.
— Да, пожалуйста, — кивнул Арнольд.
— Эти наблюдения, господин обер-лейтенант, я произвожу уже давно, но ничего не мог точно установить до сегодняшнего дня.
— Что ты скажешь, — обратился вдруг ко мне Арнольд, — за сегодняшнюю ночь у нас опять четверо раненых. Если так пойдет дальше, то к смене моя рота сократится до половинного состава.
— Так точно, — подтвердил Новак. — И если мы еще прибавим тех, которые записались к врачу…
— Какие ранения? — спросил я.
— Два в плечо, одно в руку и четвертое в ляжку, — ответил фельдфебель.
— А где они были ранены?
— У латрины номер семь.
— Надо было закрыть это заведение, — сказал я горячо. — Вообще этот гуано-реванш нам совсем не
— В том-то и дело, господин лейтенант, что за все время пребывания здесь из девятнадцати случаев только один смертельный, — почтительно возразил Новак.
Арнольд громко рассмеялся.
— Так ведь это очень хорошо, Новак, что нет смертельных случаев.
— Прошу прощения; господин обер-лейтенант, как раз в этом и заключается все дело. Как я уже докладывал, на основании наблюдений у меня появилось подозрение, что в латрине номер семь, находящейся далеко впереди и стоящей уединенно, очень удобно заниматься самоувечьем.
— Ну, Новак, — прервал его Арнольд, — пока вы не можете подкрепить свое подозрение конкретными данными, об этом лучше молчать.
— Потому-то я и забрал солдатский хлеб, господин обер-лейтенант, чтобы подкрепить им свое подозрение.
Фельдфебель вынул из газеты хлеб и положил его на стол.
— Прошу прощения у господина обер-лейтенанта и господина лейтенанта, хлеб не очень хорошо пахнет, — сказал Новак смущенно, — так как я извлек его из латрины, куда он был брошен злоумышленником.
Хлеб и без объяснения Новака говорил сам за себя.
— Извольте посмотреть сюда, — сказал фельдфебель, указывая на середку хлеба, где была отчетливо видна обугленная дыра, — это место выстрела.
Новак повернул хлеб, другая сторона его была разодрана.
— Извольте видеть.
— Это еще не доказательство, — спокойно сказал Арнольд.
Новак стал упорно доказывать правильность своих наблюдений, желая добиться закрытия латрины, где орудует целая шайка злоумышленников. Я с удивлением слушал его настойчивые доказательства и униженные просьбы. Да, жизнь идет своим чередом. Новак выполняет свои функции: он разнюхивает, ябедничает, защищает устав, святые параграфы столетних казарм, где кулаком, мордобоем, подвешиванием и карцером вбивали в головы людей понятие о дисциплине. Он думает, что тех, которые побывали тут, можно загнать обратно в казармы.
Новак переминается с ноги на ногу. Он, видимо, взволнован, так как стоит не по уставу в присутствии начальства.
— Господин обер-лейтенант, самострелы любят стреляться через хлеб. Он им нужен для того, чтобы избежать ожогов на ранах. А тут ясно, что через этот хлеб стреляли.
Словом, тут жизнь идет своим чередом. Но фенрих Шпрингер уже отчалил, и лейтенант Дортенберг тоже нашел лучшим занять должность по хозяйственной части. Это крысы, бегущие с корабля.
— Кроме того, господин обер-лейтенант, осмелюсь доложить, что в роте недосчитывается трех человек. Они отсутствуют со вчерашней или позавчерашней ночи, это точно не установлено, но факт тот, что сегодня их целый день не было.