Добердо
Шрифт:
Комкаю бумагу и даю знак Торме и Гаалу следовать за мной. Идем в мою каверну. У перевязочного пункта суматоха, отправляют в штаб трех легко раненных стрелков.
— Когда вас ранили?
— Сегодня утром, господин лейтенант.
— Во время нападения?
— Нет еще на рассвете.
— Где?
— У латрины номер семь.
Как завидуют солдаты этим счастливцам!
Придя в каверну, я сажусь на постель, расправляю бумагу и протягиваю Торме. Он читает и подымает на меня удивленный взгляд.
— Как ты думаешь, Торма, это перемирие? — спрашиваю я и смотрю на Гаала.
Взводный вскакивает, лицо его заливается краской.
— Прочтите, —
— А я было думал, господин лейтенант… — говорит он упавшим голосом. — Но, конечно, сегодня этого еще не может быть.
— Я сейчас же отвечу штабу батальона и докажу господину майору Мадараши, что он не прав. Должны же они наконец понять положение.
Торма и Гаал уходят. Предупреждаю их, чтобы немедленно известили меня, если наблюдатели заметят что-нибудь особенное. Итальянцы замолкли, в окопах тишина. Сажусь к столу и пишу подробное донесение Кенезу. Но не успеваю закончить рапорта, как в дверь стучат. Дяди Андраша нет, он ушел за завтраком. Входит Фридман. Просит извинить за беспокойство, мнется. Я предлагаю ему сесть.
— Ну, говорите, Фридман, в чем дело.
— Я прибежал к господину лейтенанту, так как считаю, что все хорошо сделать вовремя.
— А что случилось?
— Господин лейтенант знает, как мы его уважаем, и потому… Разрешите говорить не по-служебному, господин лейтенант.
— Конечно, Фридман, пожалуйста.
— Сегодня утром господин доктор Аахим и господин майор Мадараши говорили по телефону. Господин батальонный врач сообщил, что с позавчерашнего по сегодняшний день число больных в батальоне возросло в десять раз против обычного. Господин батальонный врач высказал предположение, что это самострелы, и из ответа господина майора я понял, что фельдфебель Новак тоже уже доносил об этом.
— Все это правильно, Фридман, но почему вы мне об этом сообщаете?
— В том-то и дело, что речь шла и о господине лейтенанте.
— Обо мне?
— Да, господин лейтенант. В ответ на жалобы главного врача господин майор сказал, что виной всему нервозность лейтенанта Матраи, который сообщил, что под горой якобы ведется подкоп, и поэтому солдаты нервничают. «Ах, так, — сказал господин главный врач, — теперь все понятно». И обещал проучить нашу банду. Так он выразился. Так вот, поскольку в этом разговоре упоминалось имя господина лейтенанта, я решил сообщить вам об этом.
Откровенное дружеское сообщение Фридмана подкупило меня, но в то же время наполнило беспокойством.
— Все-таки, Фридман, — говорю я с притворной строгостью, — нехорошо, что вы подслушиваете разговоры господ офицеров.
Фридман делает наивное лицо.
— Честное слово, это вышло совершенно случайно, если бы не шла речь о господине лейтенанте, я бы, ей-богу, не обратил внимания. Но все же прошу извинить меня. Может быть, я действительно нехорошо поступил.
Оба мы говорим не то, что думаем, и прекрасно понимаем друг друга, но мы обязаны разыграть эту комедию. Фридман уже у двери. На прощание я угощаю его сигаретой, он благодарит и, совершенно теряя воинский вид, тихо говорит:
— А то, что творится под нами, это не шутка, господин лейтенант. Надо что-нибудь сделать, иначе может случиться такое, что не дай боже.
Фридман уходит, подняв в моей душе хаос чувств и вопросов. Солдат, шпионящий за своими офицерами, офицер, который выслушивает его и тем самым становится его соучастником… Все перепутывается в моем сознании.
После обеда я зашел в каверну третьего
— А это что такое? — спросил я.
— Мограф, господин лейтенант.
— Что же он показывает?
— Когда роют землю, вода в котелке рябит, господин лейтенант.
— Ну, и много показала вода сегодня?
— До обеда они молчали, но час тому назад вода начала рябить, и аппарат господина взводного Гаала в это время тоже стал действовать. Видно, итальянцы там внизу не спят.
Торма в отчаянии. Совсем раскис парень. По его поведению вижу, что мне необходимо сохранить внешнее спокойствие. Хорошо было бы обсудить все это с Арнольдом, но нет сил сейчас идти к нему, да кроме того, он может подумать, что я жалуюсь.
К вечеру меня вызывают в штаб батальона. Готовлюсь к основательной головомойке, но Кенез принимает меня подчеркнуто вежливо.
— Не сердись на меня, но ты неправильно поступил с этим телефонным разговором. Такой кавардак устроил, что голова идет кругом.
— Ты уже думал о том, что я говорил? — спрашиваю я вызывающе.
— Прошу не нервничать. Ты думаешь, что нас беспокоит этот воображаемый подкоп? Ничуть не бывало. У нас есть более серьезные заботы: его королевское высочество действительно решил побывать в нашем батальоне.
Кенез рассказывает, в каком волнении пребывает вся их братия. Уже приезжали из штаба армии майор-генштабист и капитан. Они точно установили маршрут: по какому ходу сообщения пройдет эрцгерцог, как он подымется на Клару, с кем и о чем будет разговаривать и как вообще будет проходить церемония.
Я слушал со стиснутыми зубами, и у меня было сильное желание дать по физиономии этой очкастой обезьяне.
— Теперь прошу все силы твоего отряда концентрировать для выполнения двух-трех неотложных задач. Во-первых, надо привести в абсолютный порядок ступеньки хода сообщения, ведущего к первой роте. В некоторых местах эти ступеньки очень плохи, неровны, в других местах слишком низки. Кроме того, там, где подъем очень крут, необходимо сделать перила, чтобы его королевское высочество мог о них опереться. А в самих окопах надо точно установить, до какого места может дойти эрцгерцог, не подвергая себя опасности. У этих крайних точек надо будет поставить часовых, которые должны будут нас вовремя остановить.
Вошел майор. Дружески пожал мне руку и заставил сесть.
— Ну, что там у вас на Кларе? Слышал, слышал, что нервничаете. Это потому, что долго не происходит смены. Надо знать солдат, они чертовски изобретательны, когда чем-нибудь напуганы. А что касается твоей бомбардировки, — тут майор недоуменно развел руками, — ну, знаешь, Матраи, это уж верх легкомыслия. Ведь тебе известно, что мы ожидаем его королевское высочество и на нашем участке должна господствовать абсолютная тишина. А ты вдруг устраиваешь такой переполох. Кроме того, ты неправильно поступил и с телефонным разговором. Нельзя в присутствии солдата говорить так откровенно. Офицеры должны быть замкнуты, никакой фамильярности по отношению к нижним чинам. Это — одна из пружин нашего авторитета. А ты слишком демократичен и прям. Впрочем, во всем батальоне много демократизма. Обер-лейтенант Шик очень корректный и образованный господин, но у него слишком оригинальная точка зрения на отношения с солдатами, противоречащая установленным взглядам офицерства.