Дикость
Шрифт:
Что, если она сломала руку?
Или, Боже упаси, шею?
От бега и страха в горле поднимается тошнота.
Первое желание — найти виноватого. Обвинить Сабрину. Я был погружён в бумаги, а она… она, наверное, дремлет. Да поможет мне Бог, если с Девон что-то случится…
Я нахожу её стоящей на поляне. Светлые волосы растрёпаны, лицо заплакано до ярко-красного пятна. Я бросаюсь к ней, заключаю в объятия, а потом начинаю осматривать с ног до головы, ища сломанные кости, кровь. Опускаюсь на колени, беру
— Где болит, Пип? Где ты ушиблась?
Она всхлипывает, сморщивается и, не говоря ни слова, показывает пальцем на домик на дереве.
Сердце замирает, превращаясь в ледышку.
— Это Дрю?
Она кивает, и по её щекам снова текут слёзы.
— Оставайся здесь, — приказываю я и лезу по скрипучей лестнице.
Снизу доносится только её безутешный плач.
Этот звук… он такой душераздирающий, что, кажется, навсегда врежется в память. Будет преследовать до самого гроба.
***
В висках пульсирует адская боль.
Крики.
Они не прекращаются, только усиливают головную боль, но именно они вытаскивают меня из тёмного оцепенения. Я рассеянно потираю лоб над правой бровью. Кожа там рассечена. Горячая, липкая кровь стекает по лицу, заливая глаз. Я прижимаю ладонь к ране, пытаясь сообразить, что произошло.
Я всё ещё в фургоне.
Но всё вокруг искорёжено, смято, перевёрнуто с ног на голову.
Фургон лежит на боку, а я нахожусь где-то между шкафами и плитой, вдоль стены.
— Девон, — хриплю я. — Сабрина.
Мой голос тонет в завывании ветра и рёве ливня, который до сих пор бьёт по останкам нашего дома на колёсах. Я стону, пытаясь подняться. Кажется, ничего не сломано. Просто голова раскалывается на части.
— Папа!
Этот крик — резкий, испуганный, живой — окончательно выдёргивает меня из шока. Он напоминает мне о том дне на поляне. И, как тогда, инстинкт заставляет меня броситься на поиски.
Её истеричные рыдания доносятся из спальни. Оттуда, где я оставил её… после всего.
Где ты засунул в неё палец…
Я стискиваю зубы, выгоняя эту мысль. Сейчас есть дела поважнее. Безопасность. Выживание.
Пробраться в дальнюю часть фургона, где её плач не утихает, — задача не из лёгких. Дом на колёсах разорван, как консервная банка. Дождь хлещет прямо в огромную дыру на пути к спальне. Я с трудом поднимаю смятую перегородку и протискиваюсь внутрь.
Сверкает молния. На миг вспышка озаряет разруху, и я вижу её.
То, что я вижу, вышибает из лёгких весь воздух.
В одно окно влетело дерево — длинная, остроконечная сосна — и вылетело через другое. Как зубочистка, проткнувшая сосиску. Ноги моей дочери свисают из верхнего, теперь разбитого окна. Тонкая, но прочная ветка того самого дерева пронзила её бок. Каждое её движение, каждый вздрагивающий всхлип
— Девон! — кричу я, преодолевая шум бури. — Не двигайся!
— Папа!
Она не слушает. Отчаянные инстинкты заставляют её дёргать ногами. Я подползаю, отпускаю лоб и хватаю её за ноги, стараясь обездвижить. Её тело бьёт мелкая дрожь, смесь шока и боли. Я целую её икру, кожу, а затем пытаюсь оценить рану.
— Слушай меня, Девон. Мне нужно, чтобы ты успокоилась. Я вытащу тебя отсюда.
Мой взгляд скользит по разрушенной комнате. Сабрины нигде нет.
В желудке всё сжимается в ледяной ком.
— Детка, ты видела маму? Скажи, что ты видела.
— В-всё залито дождём, — кричит она сквозь слёзы. — Я ничего не вижу! В меня сейчас ударит молния!
Стиснув зубы, я приподнимаю её за бёдра. Она заходится пронзительным криком от боли.
— Попробуй подняться выше! — командую я. — Мне нужно вытащить эту ветку!
Я помогаю ей поставить ногу мне на плечо. Она быстро соображает, что от неё требуется, и упирается, отталкиваясь вверх. Каждый её вопль отзывается во мне острой болью, но моя сильная девочка делает это — соскальзывает с ветки. Как только она освобождается, я хватаю торчащий конец и с силой ломаю его. Затем медленно, осторожно опускаю её обратно внутрь, прижимая к себе. Едва коснувшись пола, она вжимается в меня, её рыдания теперь стали глухими, беззвучными спазмами.
— Дэв, мне нужно остановить кровь. Дай посмотреть.
Мой голос хрипит от напряжения. Мы откидываемся на матрас, который теперь стоит вертикально, потому что фургон лежит на боку. Силы покидают меня. Кровь течёт из моей раны, смешиваясь с дождём и кровью с её бока, делая наши тела скользкими.
— Я… я устала, папочка.
У неё бешено стучат зубы. Шок.
Я резко открываю глаза. Я тоже устал, оглушён, но лежать здесь нельзя.
Сабрины нет. У нас раны. А я не могу пошевелиться. Вслепую нащупываю одеяло, пытаясь укутать нас.
Девон дрожит так сильно, что, кажется, вот-вот разлетится на части. Она прижимается ко мне, пытаясь вобрать всё моё тепло. Я обнимаю её, целую мокрую от дождя и слёз макушку. Мы соскальзываем на пол — я падаю на спину, а она повисает на мне, не отпуская.
Она плачет. И плачет.
Я должен быть сильным. Ради неё.
Веки наливаются свинцом, мышцы отказываются слушаться. Я не могу найти в себе сил сделать что-то ещё. Её ногти впиваются мне в грудь. Когда сознание начинает уплывать, я последним усилием поворачиваю её так, чтобы её раненый бок прижался к моему животу. Надеюсь, давления будет достаточно, чтобы остановить кровь.
— Отдохни немного, Пип.
***
— Папочка…
Голос мягкий, нежный, зовущий из прошлого. Я бегу на него, но не могу догнать.