Чтение онлайн

Она проходит несколько десятков метров и останавливается у другого куста. — Эти красные ещё не созрели, но безопасны. Обещай, что ничего не будешь пробовать, не спросив меня?

Я поднимаю руки в жесте капитуляции. — Обещаю.

Она поднимает мизинец, и на её губах появляется та самая, детская, беззащитная улыбка, которую я помню с её десяти лет. Я цепляюсь своим мизинцем за её.

— Мизинец обещает! — хором произносим мы.

Её глаза сияют любовью и тем счастьем, которое рождается из простого совместного ритуала. Я знал, что этот переезд

изменит её. Изменит нас всех. Мы вытащим Сабрину из её личного ада. Со временем всё станет на свои места.

Она отпускает мою руку и продолжает идти вдоль кромки леса, нависающего над дорогой. Деревья здесь — могучие, непокорные жертвы суровых зим, как говорил Аттикус. Я уже терял счет, сколько раз приходилось останавливаться, чтобы очистить путь от упавших ветвей.

Бадди внезапно глухо рычит, и у меня по спине пробегают мурашки. Где-то справа, в сотне футов, раздаётся оглушительный хруст ломающейся ветки.

— Папа…

— Тише.

Мы замираем. При всей нашей подготовке мы всё ещё городские жители, для которых дикая природа — абстракция. Веселье заканчивается в тот миг, когда абстракция обретает плоть, когти и рык.

Мы ждём, и время растягивается, густеет. Бадди, не выдержав напряжения, справляет нужду. Из чащи не появляется ничего. Солнце быстро катится к горизонту, окрашивая небо в багрянец. Наше исследование на сегодня закончено.

— Пора, Дэв. Возвращаемся. Поужинаем.

Она возвращается ко мне, обходя «след» Бадди, и я нежно прижимаю её к себе. После смерти Дрю, поднявшись с колен, я поклялся отдать всю любовь, предназначенную двоим, той, что осталась. Я водил её в кино, забирал из школы, проводил с ней каждую свободную минуту. Сабрина с этой ролью не справлялась. Никогда.

— Как насчёт пирога с чили «Фритос»? — предлагает Девон. — Это же мамино любимое блюдо.

Я обнимаю её крепче. — Ты готовишь?

Она смотрит на меня, и в её глазах — озорная искра. — Я единственная, кто помнит рецепт.

Я фыркаю. — Шаг первый: открыть банку. Шаг второй: разогреть. Шаг третий: вывалить на чипсы. Шаг четвёртый: посыпать сыром. Я ничего не упустил, шеф-повар?

— Ты невыносимый саркастичный засранец, пап.

Она распахивает дверь фургона, закатывая глаза, и исчезает внутри.

— Ругаться нехорошо, Пип.

Я закрываю дверь и по привычке щёлкаю замком, хотя здесь, в этой глуши, он — лишь символ прежней жизни. Пока я снимаю ботинки и куртку, Девон уже хозяйничает на крохотной кухне. Ловкость, с которой она движется в тесном пространстве, тихое напевание поп-мелодии — всё это болезненно напоминает мне Сабрину. Такой, какой она была. Полной жизни.

— Пойду проверю маму, — говорю я, проходя мимо.

Целую её в макушку и пробираюсь вглубь фургона, к спальному отсеку, отгороженному шторкой. Внутри — кромешная тьма и тишина. Сабрина лежит на боку, нагая. Это немое приглашение, ставшее частью нашего грустного ритуала. Иногда, в особенно чёрные дни, секс — единственный способ до неё достучаться, пусть и на уровне животных рефлексов.

Фургон тесен, звуки здесь путешествуют свободно, но Девон будет занята на кухне.

Я сбрасываю одежду и осторожно ложусь рядом. Она не спит — чувствую по дыханию, — но молчит. Этот танец нам слишком хорошо знаком. Каждый раз я молюсь, чтобы в нём пробудилась искра, чтобы она откликнулась, полюбила меня снова. И каждый раз надежда разбивается о каменную стену её горя.

Но я не перестаю пытаться.

Мои губы находят её шею, касаются знакомой, нежной кожи. Её грудь всё ещё прекрасна, упруга. Я ласкаю её, но в ответ — лишь пассивное принятие. Когда я начинаю спускаться ниже, целуя живот, прокладывая путь вниз, она в темноте качает головой и произносит одно-единственное слово, выдохнутое, как стон:

— Нет.

Я вздыхаю, разочарование кислым комком подступает к горлу, и перехожу к обычному сценарию. Раздвигаю её бёдра, занимаю позицию сверху. Мой член с трудом сохраняет твёрдость, приходится помочь ему рукой, прежде чем войти в неё. Резкий, беззвучный вздох — вот и всё, что выдаёт в ней живую женщину, а не восковую куклу.

Я пытаюсь поцеловать её в губы, но она отворачивается. Как будто наказывает себя, отказывая во всём, что может принести хоть каплю удовольствия. Если Дрю не может этого чувствовать, то почему должна я? Эта мысль, читаемая в каждом её жесте, убивает меня.

Я стараюсь быть тихим, но тела издают влажные, неприличные звуки. Моё дыхание срывается на хрип, почти злой. Порой мне хочется схватить её за плечи и трясти, вытряхивая из неё эту смертельную тоску.

Сабрина никогда не кончает.

Никогда.

Она лишь позволяет мне использовать её тело как отдушину, как способ выпустить пар. Так она поддерживает между нами хоть какую-то связь — хрупкую, недостойную, но единственно возможную для неё сейчас. Этого едва хватало. Хватало, чтобы просто не умереть.

— Я люблю тебя, — вырывается у меня шёпотом вместе с предсмертным хрипом.

Ответа нет.

Я закрываю глаза, кончаю и тут же выскальзываю из неё. Снимаю с вешалки свою же рубашку, вытираюсь и швыряю тряпку в угол. Тишина между нами густеет, становится осязаемой. Я только что получил разрядку, но внутри — лишь ярость и горечь. Эта поездка должна была всё изменить, а она, кажется, лишь глубже ушла в себя.

— Ужин скоро. Девон приготовила тво. любимую вкусняшку, — выдавливаю я, натягивая джинсы.

— Я не голодна.

Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не накричать, не разнести этот фургон в щепки.

— Спокойной ночи, — бросаю я уже из-за шторки.

Молчание — её единственный ответ.

Когда я выхожу, Девон с виноватым видом ковыряет вилкой в тарелке с чили. Она накрыла на троих, поставила перед пустым местом матери стакан лимонада. Горечь подступает к горлу, угрожая разорвать меня, но я заставляю себя её проглотить.

— Пахнет сногсшибательно, Пип, — говорю я, и голос звучит хрипло, неузнаваемо.