Дикость
Шрифт:
Сабрина тихо фыркает. — Ладно тебе, Дэви Крокетт.
Девон хихикает с заднего сиденья и протягивает матери брошюру, подхваченную на последней заправке перед въездом в самое сердце дикой местности.
— Посмотри на карту, мам. «Страна медведей» — вот как её здесь называют. Держу пари на пять баксов, папа попытается застелить весь дом шкурами.
Сабрина принимает брошюру, её взгляд скользит по ярким картинкам. Губы сжаты в тонкую, неодобрительную нить. Сейчас она, должно быть, пытается проглотить эту новую, неудобоваримую реальность. Через шесть часов, если дорога
Я ликвидировал свою многомиллионную компанию по торговле недвижимостью и купил тысячи акров аляскинской глуши. Решение созрело после одного унизительного инцидента в самом элитном загородном клубе Калифорнии. Сабрина дала пощёчину женщине, которая, как ей показалось, неподобающе говорила с её сыном. Вспыхнул скандал века — крики, слёзы, отборный мат. Нас изгнали пожизненно. Но хуже было другое — её неистовство, снятое на десятки телефонов, разлетелось по сети с быстротой лесного пожара, испепелив репутацию, которую мы годами с таким трудом выстраивали.
Я действовал стремительно. Вместо того чтобы наблюдать, как клиенты один за одним покидают «Jamison Enterprises», я начал ликвидацию. На это ушёл почти год; ещё столько же — на планирование. И вот мы здесь, на пороге нового бытия. Втроём. Вне зоны доступа. Как те самые сумасшедшие отшельники, над которыми Девон так любит подшучивать.
Когда я впервые заговорил об этом с женой и дочерью, я ждал сопротивления, особенно от Сабрины. Но первой меня, к моему удивлению, поддержала Девон. Мы договорились с её частной школой — она утроила нагрузку, чтобы экстерном закончить выпускные классы. Моя дочь, умная, справилась с этим с треском. Убедить Сабрину было сложнее. Она не видела моего видения, не понимала его. Её жизнью был наш особняк за миллионы в Сан-Франциско, её храмом — комната, заваленная фотографиями и вещами Дрю.
Но я сумел до неё достучаться. Сказал, что она может взять все эти воспоминания с собой. Что Дрю, наш маленький дикарь, обожавший приключения, одобрил бы этот побег. Она согласилась. И вот мы здесь.
Грунтовая дорога вьётся сквозь стену из вековых елей и сосен, ведя к месту, которое должно стать нашим домом. В трейлере, что мы тянем за собой, — инструменты, гвозди, брёвна и надежда. Первое время будем жить в фургоне, пока я не возведу наш сруб. Вместе, как настоящая семья, мы построим новую жизнь. Создадим воспоминания, в которых будет место счастью, свободному от яда внешнего мира.
Я — сирота, у меня нет родни, которой было бы до нас дело. Родителям Сабрины, надменным и холодным, мы обещали навещать их раз в год. В остальном — мы свободны. Или должны стать такими.
«В Университете Аляски — один из самых высоких уровней студенческих самоубийств в стране, — выдаёт Девон очередной «утешительный» факт. — Похоже, о колледже можно забыть».
Я качаю головой, не отрывая взгляда от дороги. — Два года, Пип. Ты обещала. Это было одним из условий.
Наш сибирский хаски Бадди, словно в знак протеста, звонко лает. Я принёс его домой через полгода после потери Дрю. Он не заменил брата, но стал для неё верным, пушистым якорем.
Девон причмокивает,
— Хорошим манерам, — ворчу я в шутку.
Сабрина тихо хихикает. — Или как найти парня.
— Нет, никаких парней, — провозглашаю я с напускной драматичностью, за что получаю громкое фырканье с заднего сиденья.
— Как скажешь, папочка.
— Просто будь собой, Пип. Не пытайся быть «крутой». Ты не такая.
— Она права, — вступает Сабрина, и на её лице, словно луч сквозь тучи, мелькает настоящая улыбка. — Ты не модный. Ты уже старый.
— Что ж, пока ты ходила на массажи, — указываю я на Сабрину, — а ты выкладывала селфи в Snapchat, — киваю в сторону Девон, — я ходил на курсы выживания. И рубил лес для практики. Может, я и не в тренде, но я практически бог. Бог Великого Неизвестного.
Обе мои девочки смеются, и в этот момент сердце в груди делает попытку вырваться наружу, наполненное такой острой, почти болезненной нежностью. Именно этого нам и не хватало. Этого лёгкого, хрупкого звука.
***
— Где мама? — спрашиваю я, заходя в тесный, но уютный фургон. Бадди проскальзывает следом и сразу несётся к Девон, тычась влажным носом в её щёку.
Она отстраняется, вытирая лицо, и отрывает взгляд от книги, хмурясь.
—У нее опять голова болит.
Я закатываю глаза. «Головная боль» — её вечный, непробиваемый код для депрессии. Она знает, я не стану спорить, и сможет спать, пока мир существует без неё. — Скоро стемнеет. Не хочешь прогуляться, Пип?
Книга летит в сторону, и её лицо озаряется. — Дай мне секунду надеть ботинки!
Как только она оделась, закутанная в толстовку, я беру винтовку, и мы выходим в прохладный, с запахом сосны воздух. До выбранного мной места ещё часа три-четыре езды, но я не рискнул вести фургон с трейлером по этой ухабистой тропе в темноте. Чем глубже в лес, тем непроходимее он становится.
По словам прежнего хозяина земли, Аттикуса Нокса, в конце дороги есть поляна с видом на ущелье, где течёт река с чистейшей водой. Я влюбился в те фотографии с первого взгляда и заплатил круглую сумму. Он заверил: на сотни миль вокруг — ни души. Полное уединение. Именно то, о чём я мечтал. Он обещал оставить на месте купленное мной оборудование, чтобы я мог приступить к строительству сразу по прибытии.
Девон приседает, разглядывая какое-то растение, а я замечаю куст, усыпанный ягодами. Бадди настораживается, его уши встают торчком, уловив шорох в чаще.
— Смотри-ка, — с ухмылкой говорю я, пробираясь к кусту. — Ужин сам просится в руки.
— Папа! Стой!
Бадди рявкает, словно вторя её тревоге.
Я замираю, рука уже протянута. — Что?
— Это черноплодная рябина. Ядовитая. Нам не нужно, чтобы тебя хватил паралич. — Она встаёт, делая отстраненный жест. — Держись подальше от белых ягод, если хочешь дожить до утра.
Я смеюсь, но благоразумно отступаю. Очевидно, в её голове хранится нечто большее, чем сборник курьезных фактов. — Хорошо, а какие можно есть, о великий проводник?