Чтение онлайн

–  Конечно, нет, - отвечает Шаневич.
– Скажем, Ельцин - настоящий панк. И когда он уйдет - то-то будет пиздец. И мы еще вспомним эти годы как самое свободное время нашей жизни.

–  Самое свободное время нашей жизни было при Брежневе, - говорит Ося.
– У нас был наш Галич и наш Самиздат. Лучшее время за всю историю России ХХ века.

–  Да нет, - говорю я, - Ельцин не панк. Или даже если он панк, то выберут его не потому, что он устроил революцию пять лет назад, а потому, что он обещает: революций больше не

будет.

–  Я обещаю: революция еще будет, - парирует Ося, - и когда мы победим, уничтожим всю эту мразь, которая осуществила геноцид русского народа.

Удобно, когда офис находится там, где живешь. Я бы никогда не позвал Осю к себе домой - и лишился бы удовольствия видеть его на праздниках. Но задним числом оно выглядит смешно: уволиться с работы, чтобы она не мешала личной жизни - и кончить тем, что попросту поселиться в офисе.

Конечно, будь я по-прежнему с Сашей, все было бы по-другому.

–  Будет не революция, а новый порядок, - говорит Шаневич.
– Хаос в стране может быть даже не заметен снаружи. Улицы даже можно убирать. Но в любом доме, куда ни зайдешь, творится полный разор, как у меня на кухне, и это никак не связано ни с деньгами, ни с политикой. Это - хаос. И как только людям надоест, что у них в доме нет чистого стула, они проголосуют за сильную руку и новый порядок.

–  Тогда по мне лучше пусть грязные стулья, - говорит Глеб.

–  Правильно, - соглашается Ося.
– Панки грязи не боятся.

–  Но панки, отец, и не голосуют, - возражает Арсен.

–  А правда, что на выборах панки будут поддержать Зюганова?
– спрашивает Глеб.
– Я даже типа лозунг читал - "Папа Зю, гаси козлов!"

–  Я думаю, его в штабе Ельцина придумали, - говорит Ося.

Однажды Снежана сказала мне: она любит Россию, потому что это страна безграничной свободы и анархии. Бедная Снежана: ее Россия исчезает на глазах. Кто бы ни победил, выборы станут рубежом, разделяющим десятилетие.

В коридоре Шварцер, собиравшийся с Муфасой на какой-то концерт, прощается со Снежаной. Сквозь приоткрытую дверь кабинета Шаневича я вижу Нюру Степановну, вернувшуюся из гостиной, где остаются только Бен, Катя, Ося и Глеб. Катя лениво дотанцовывает под "Death Is Not the End", я убираю со стола грязные тарелки. На кухне Арсен досказывает анекдот, знакомый мне с незапамятных времен:

–  И вот он пробует ковшом водку и говорит: "За это нас и не любят!"

–  Ну да, - без улыбки говорит Шаневич.
– Он должен был прибавить: "Но поэтому мы и выжили".

Я возвращаюсь в гостиную. Ося курит в коридоре, Бен и Катя куда-то исчезли, Снежаны тоже не видно.

–  Хорошая вечеринка, - говорит Глеб.

–  Обычная, - отвечаю я, - у нас такие - каждый месяц.

Из ванны доносится сдавленный кашель. Открываю дверь, вижу Нюру: согнувшись, она блюет над раковиной.

–  Теплой воды, - командую я, - и раскрой рот пошире, сейчас я тебе помогу.

С

моим-то алкогольным опытом - и не помочь человеку в такой ситуации!

Через десять минут мы с Глебом выводим ослабевшую Нюру в прихожую - и натыкаемся на двух милиционеров, застывших у самой двери.

–  Кто хозяин?
– спрашивает один.

–  Илья, - кричу я, - к тебе пришли.

Милиционеры неприязненно осматривают прихожую, заглядывают в кабинет Шаневича и в гостиную. Дверь офиса закрыта, к тому же ее загораживают Глеб с Нюрой.

–  Все, все, уже закончили, - добродушно говорит Шаневич, - простите, не заметили, уже одиннадцать, но вы видите, гости разошлись, так что, может, вы присядете…

–  Присядем потом, - сумрачно отвечает милиционер, - а вас мы попросим на минутку выйти с нами.

На площадке между этажами в луже крови лежит Снежана. Похоже, у нее так никогда и не будет детей - как и у меня.

17

Все высыпали из квартиры и столпились на лестнице. Кружевная резинка виднелась из-под задравшейся юбки. Глеб вспомнил: Снежана говорила, что никогда не носит трусов, захотел одернуть юбку, но понял - менты не подпустят к трупу. Нож - рукоятка замотана изолентой, - валялся в луже крови. На стене, прямо над неподвижным телом, кто-то неумело и поспешно нарисовал кровью несколько черточек.

Это был Танин иероглиф.

Глеб оперся на перила и посмотрел вниз, в лестничный проем. Отчетливо, до головокружения, он почувствовал: Снежана умерла - и почему-то снова подумал о Тане. Они ведь не переписывались, даже ее е-мэйл он давно забыл, так что, может, она тоже мертва - никого из общих знакомых он не видел, вполне мог и не узнать.

Внизу один из ментов спрашивал женщину из нижней квартиры, зачем она перевернула труп. Сухонькая седая старуха отвечала громко, на весь подъезд:

–  Молодой человек! Если бы каждый раз, когда я видела раненого, я бы ждала появления милиции, вас бы тут вовсе не было!

–  Что вы имеете в виду?
– чуть слышно спросил мент.

–  В каком году родился?
– парировала старушка.
– Отец или дед на фронте были?

–  Дед был, - ответил мент и добавил: - Под Сталинградом погиб. Тебя, видать, на него не нашлось.

Дед Глеба тоже погиб под Сталинградом. Возможно, мертвые деды знали друг друга, может, их останки перемешались в одной братской могиле.

Глеб вернулся в квартиру. В прихожей стояли Настя и Луганов. Бледная Нюра Степановна, держась за косяк, замерла в дверях кабинета Шаневича. Следом за Глебом вошли Ося и Бен с Катей.

–  Какой кошмар, какой кошмар, - повторял Бен, на время утратив улыбку и бодрый голос. Катя держала его за руку и чуть заметно гладила по плечу. Ося неприязненно покосился на Луганова и отвернулся, а вошедший в прихожую Антон спросил:

–  Водка еще осталась?
– и, пройдя в комнату, быстро налил рюмку.