Девушка у обрыва
Шрифт:
Я стал разглядывать зал. Посреди этого зала стояли диваны и кресла, на которых сидели Поэты. Они мирно беседовали меж собой, и жестокости в выражении их лиц я не заметил. По краям зала стояли столы, за которыми сидели БАРСы, ВОЛКи и МОПСы; все эти агрегаты не походили на зверей, имена которых присвоила им Наименовательная Комиссия. Это были обыкновенные специализированные механизмы, довольно хрупкие и безобидные на вид. ТАНКи тоже отнюдь не напоминали собой эти древние орудия убийства. Тем грустнее было мне увидеть над столами некоторых из этих агрегатов воззвания, свидетельствующие о том, что эти беззащитные механизмы порой подвергаются грубому обращению и даже побоям. Так, над МОПСом висел
Над БАРСом висело четверостишие, написанное классическим ямбом:
Поэт! Ты юноша, иль дева,Иль старый деятель стиха, –Не бей меня в порыве гнева,Да будет скорбь твоя тиха!– А что означает эта надпись на стене: «Просьба подавать агрегатам чтение рукописи без металлических скрепок»? – спросил я провожатого.
– Эта надпись появилась после одного прискорбного недоразумения, – поведал мне Редактор. – Однажды некий Поэт дал на чтение ВОЛКу лирическую поэму, листы которой были соединены скрепками из намагниченного железа. ВОЛК, прочтя произведение, нашёл его гениальным и немедленно побежал с ним к Редактору-Человеку. Тот же не обнаружил в поэме никаких достоинств. Оказалось, что намагниченное железо внесло путаницу в электронную схему ВОЛКа. После этого ВОЛК-27 стал считать всех Поэтов гениями, и его пришлось демонтировать.
– Надеюсь, что Поэт не намеренно совершил свой ужасный проступок? – спросил я.
– Поэт тут не виноват, – успокоил меня мой провожатый. – Он работает в лаборатории, где имеют дело с магнитами.
Не решаясь злоупотреблять далее любезностью моего спутника, я сказал ему, что в дальнейшем осмотр зала я продолжу один, – и он ушёл. Я же вмешался в толпу Поэтов, и, когда один из них подошёл с рукописью к МОПСу, я последовал за ним.
МОПС очень быстро прочёл рукопись и начал её комментировать. Очевидно, от многократного общения с Поэтами и плохими стихами он давно разучился говорить прозой. Произносил он свою речь-рецензию нараспев, мягким баритоном, стараясь не обидеть Автора:
Стихи – сплошная вата, рифмовка слабовата,Читать их трудновато, жалею вас, как брата.Стихи рациональны, не эмоциональны,Отнюдь не гениальны, а выводы печальны.Шепну вам осторожно: печатать их не можно,Читатель нынче строгий, а стих у вас убогий.Творить вы не бросайте, но классиков читайте…Я не стал слушать продолжения и подошёл к БАРСу, возле которого сидел другой Поэт. БАРС тоже вёл литконсультацию стихами:
…Поэма «Водопой» суха, и нет в ней музыки стиха;Она уныла и длинна, отсутствует в ней глубина;Я очень уважаю вас, но мал в поэме слов запас,В ней образов удачных нет, хоть вы талантливый Поэт.С печалью МАВРА вам вернёт раздумий ваших мудрый плод,В печать поэма не пойдёт, но вас в грядущем слава ждёт…[ 29 ]29
МАВРА –
Я отошёл от БАРСа и направился к Агрегату по прозвищу ПУМА [ 30 ]. Одновременно со мной к этому механизму подошёл Человек средних лет и подал довольно толстую рукопись.
– Не посмотрите ли мою книгу «Вздохи и выдохи»? Сто сорок стихотворений.
ПУМА взяла рукопись и моментально прочла её.
– У ВОЛКа были?
– У всех был. И у Людей, и у агрегатов. Недопонимают, – уныло ответил Поэт.
– «Вздохи и выдохи» можно издать тиражом в один экземпляр, – ласково сказала ПУМА. – Вас это устроит?
30
Прибор, Утешающий Малоталантливых Авторов.
– А нельзя ли хоть два экземпляра? – робко молвил малоталантливый Поэт. – И чтобы тираж на последней странице был указан в миллион экземпляров. Или даже больше.
«Какое безобразие! – подумал я. – В старину это называлось „очковтирательством“ и „липой“. Конечно, ПУМА откажет ему в этой дикой просьбе и сделает соответствующее внушение».
Но каково же было моё удивление, когда ПУМА ответила согласием на просьбу Поэта!
– Ладно, – сказала она. – Издадим «Вздохи и выдохи» условным тиражом в два миллиона и фактически в два экземпляра. Укажите, какую обложку вы предпочитаете, какой формат, какой шрифт и какой сорт бумаги. – С этими словами она подала малоталантливому Поэту папку с образцами: – Выбирайте.
Возмущённый действиями Поэта и агрегата, я поспешил к Редактору-Человеку Отдела поэзии. Не желая делать неприятность данному Поэту, я задал вопрос в общей форме: бывают ли случаи, когда ПУМА ошибается и выполняет заведомо аморальные требования Авторов? Так, например, может ли она, запланировав тираж в два экземпляра, указать в тексте книги, точнее – в издательских данных, что книга вышла тиражом в два миллиона экземпляров?
К моему удивлению, Редактор ответил, что ПУМА так и программирована.
– Агрегат программирован на ложь! – воскликнул я. – Первый раз слышу такое!
– «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман», – процитировал Редактор слова классика. И затем добавил: – Этот обман никому не причинит зла. Поэт обманывает только себя, утешаясь своим обманом. И не надо его огорчать.
– Мне вообще непонятно, зачем издавать книгу, которую никто не будет читать, – сказал я.
– Надо быть терпимым, – проговорил Редактор. – Общество настолько богато, что может издать Поэту книгу, хоть Обществу эта книга и не нужна. Почему бы не доставить радость Человеку!
Признаться, такая логика показалась мне странной, и я ушёл от Редактора, нисколько не убеждённый им. «Хорошо всё-таки, что я не Поэт, – подумал я. – И книга моя выйдет не условным миллионным тиражом, а самым реальным пятитысячным».
Остров моего имени
Зима в том достопамятном году была суровая. Нева стала рано, залив уже в ноябре покрылся прочным льдом, и из моего окна видны были лыжники и аэробуеры, скользящие по его поверхности. Мы с Надей жили теперь в том же доме, где и мои и Андрея родители, только в другой квартире. Моя «Антология» была сдана в набор, и я ждал корректуру, а тем временем принялся за новый труд – «Писатели-фантасты XX века в свете этических воззрений XXII века». Надя помогала мне в этой работе – разумеется, чисто технически. Её идеальная память нашла наконец себе должное применение.