Дева и плут
Шрифт:
Украдкой на него оглянувшись, Доминика поймала себя на мысли, что чем чаще она на него смотрит, тем сложнее представлять его с ангельскими крылами за спиной.
— Как и вы.
Он не нахмурился, но его лицо переменилось, будто подернулось непроницаемой пеленой.
— Как любой солдат.
Он был далеко не «любым солдатом», однако разговоры о его особенных отношениях с Господом, похоже, раздражали его.
— Вы много поездили по свету?
— Достаточно. — Он был по-монашески скуп на слова.
— Расскажите
— Вы никогда не выходили за пределы монастыря?
— Только в замок. — Об этих визитах Доминика предпочитала не вспоминать. Точнее, только о тех, когда она сталкивалась с лордом Ричардом. — А это правда, что за морями живут драконы?
— Дальше Франции я не заезжал. Спросите Вдову Кроптон, у нее получается описывать дальние страны лучше меня. — Улыбка смягчила резкие черты его лица. В отличие от суровых святых, он, кажется, терпимо относился к человеческим слабостям. Только ей одной он не делал поблажек. — Но не будем об этом. С очаровательной леди не принято беседовать о войне, тем более таким погожим летним днем.
Доминика подозрительно на него покосилась. Уж не насмешничает ли он над нею? Но нет, глаза его смотрели по-доброму и уже не сердито, и тогда она — хоть и не была леди — приосанилась и перебросила косу через плечо, на миг призадумавшись, не впала ли она во грех тщеславия.
— А о чем принято беседовать с леди? — спросила она. — У нас в монастыре не дозволены праздные разговоры. — Настоятельница отчитывала Доминику всякий раз, когда она открывала рот. Когда же она писала, пергамент безропотно принимал любые ее слова.
— О красотах природы. — В его голосе появилась хрипотца. — Или о красоте ее глаз.
Изумленная, она остановилась и подняла на него голову. И натолкнулась на взгляд темно-зеленых глаз, опушенных длинными, густыми ресницами. Этот взгляд завораживал ее, проникал в самое нутро, обволакивал ее сердце.
Повинуясь инстинкту, она обратила взор на истертые камни дороги, и ноги снова понесли ее вперед.
— Матушка Юлиана называет мои глаза дьявольскими.
Он проворчал что-то неразборчивое.
— Такого не позволит себе ни один истинный рыцарь. Скорее, он сравнит ваши глаза с мерцающей синевой предрассветного неба.
— А ваши похожи на зеленую листву, сквозь которую проглядывает бурая кора деревьев.
У него вырвался резкий, как пощечина, смешок. Видимо, она опять ляпнула что-то невпопад.
— Вот уж не ожидал такого ответа, — улыбнулся он.
Ну, по крайней мере, она его не рассердила.
— Почему? Вы описали мои глаза. Разве я не должна была описать ваши?
— Нет. Вам следовало засмущаться и покраснеть.
И она засмущалась и покраснела.
— Мне редко доводилось беседовать с мужчинами, и я не знаю всех правил. Уж очень они, мне кажется, причудливые.
Он сощурился на солнце.
— Мир вообще довольно причудлив.
—
— Только не для меня.
Монастырские правила касательно молчания были строгими, но позволяли избегать таких неловких ситуаций. Может, спросить о его родном доме и семье?
— Где прошло ваше детство?
Острый взгляд.
— Не имеет значения.
Она вспыхнула, но уже не от смущения. Ее обуял грех гнева.
— Я опять сказала что-то не то? Но вы сами предложили поговорить. Если краснеть да смущаться, то серьезного разговора у нас не получится.
Щекам стало жарко под его быстрым, обжигающим взглядом.
— Оно и не предполагалось.
Смысл этих слов был непонятен, как когда-то давно латынь. Она ощутила себя неуютно. И затосковала по привычному течению жизни в монастыре, где каждой минуте на протяжении дня было отведено свое дело. Где не нужно было сомневаться в словах, ибо все они воспевали Бога.
— Если мое присутствие вам неприятно, то мне лучше удалиться. Еще раз большое спасибо за вашу доброту к сестре Марии.
Отвернувшись от него, она дождалась Вдову и все оставшееся время шла рядом с нею. Та болтала без умолку, по счастью, не требуя, чтобы ей отвечали, и к вечеру Доминика знала во всех подробностях о ее путешествии от Кале до Парижа на пути к Компостеле.
А еще она долго думала, что же написать о Спасителе, но так ничего и не придумала.
***
«Я все испортил», — думал Гаррен, в одиночестве шагая навстречу заходящему солнцу. — «Она больше никогда не заговорит со мной».
По привычке он то и дело поглядывал по сторонам и прислушивался к незнакомым звукам, ибо даже здесь, на земле Редингтонов, паломники не были защищены от воров. Но вокруг не было ни души. Только желтоглавые лютики качались на тонких, высоких стебельках, и весело чирикали воробьи.
Никто из паломников не осмеливался к нему приближаться. Все они шли позади, скучившись вокруг Вдовы и слушая ее трескотню. До него долетел смех Доминики. Это он — он и больше никто — должен был смешить ее, но вместо этого, растеряв всю свою обкатанную во Франции галантность, повел себя как раздражительный боров и спугнул ее.
Впрочем, не он один в этом виноват. Как можно очаровать девицу, которая не ведает правил игры и непрестанно возводит очи к небесам, отказываясь замечать земные радости?
Наслаждаясь моментом покоя, он вдохнул полной грудью сладкий английский воздух. Жить сегодняшним днем — вот и все, что ему осталось. Вспоминать прошлое слишком болезненно. Что касается будущего… Никакие потуги при жизни заработать себе место в раю не принесут плодов. Господь одинаково жесток ко всем — и к грешникам, и к праведникам.