Ночь Стилета - 2

Роман КАНУШКИН

Ночь Стилета-2

Анонс

У Игната Воронова было два прозвища. Первое - детское, школьное, Ворон. Но он попал на кровавую чеченскую войну - и Ворон стал смертоносным Стилетом, потому что свист рассекающего воздух ножа был последним, что слышали в жизни его враги.

Он вернулся с войны - и попал на войну другую.

В этой войне враг продумал все, кроме одного - забыл, что ему противостоит Мастер.

Мастер игры со смертью сделал свой первый ход - и колесики гениального преступного механизма закрутились в обратную сторону.

Когда враг понял, с кем он схлестнулся, было уже поздно...

Часть первая

ПЕРЕД ЧЕРНЫМ МАСКАРАДОМ

1

Июньское утро -

звенящая прозрачность в преломлении солнечных лучей. Небольшой поселок с двумя десятками красивых домов в стиле нового русского ампира располагался на живописной лужайке в обрамлении вековых сосен и елей, уносящихся ракетами в синеву подмосковного неба. Лужайка была широкой и чуть вытянутой, представляя собой неправильный эллипс; весь поселок пересекали всего две улицы - дорожки, пересыпанные гравием. Словно голубые глазки, по обеим сторонам поселка отражали небо два водоема. Один носил название Песчаного озера - из-за небольшого естественного песчаного пляжика, делающего очень удобными подступы к воде; второй назывался Графским прудом. Он был затянут ковром из лилий и кувшинок, и здесь можно было ловить довольно крупных карасей. Так уж повелось, что Графский пруд остался для рыбной ловли и ночных посиделок, а купание, загар и все дневные развлечения доставались чистому Песчаному озеру. Имелась в поселке еще одна достопримечательность, доставшаяся обитателям от прежних хозяев, - графская аллея. Изумительной красы сосновая аллея, как это было почти во всех подмосковных дворянских имениях, вела от хозяйской усадьбы к тенистому пруду. Сейчас от усадьбы имения Гольяновых не осталось и камешка - лишь только пруд и аллея, когда-то пару веков кряду наблюдавшие за графскими забавами, а ныне ставшие пристанищем для новых романтических волнений. Прежние хозяева жили здесь с петровских времен, служили отечеству, растили сыновей для государевой службы, выдавали замуж дочерей, из-за которых сразилось на дуэлях не одно поколение русских мужчин той, иной породы, готовых драться до смерти из-за женщин, карточных долгов и во имя чести. Так уж вышло, что род Гольяновых всегда состоял на тайной государевой службе, дав немало искусных дипломатов и высших политических чинов, пока не пришел яростный и страшный 1918 год от Рождества Христова - в это лихолетье все и закончилось. Славный род Гольяновых разбросано по поверхности Земли. Они служили иным отечествам - дипломатами и официантами, магнатами и бродячими актерами. Их имение стало государственной собственностью, пока благополучно не обрело нынешних владельцев.

Дом, который нас интересует, располагался по соседству с Графским прудом и был построен из модного в нынешние времена красного кирпича. Он являл собой причудливую смесь из разных стилей, был украшен башенками, эркерами, отдельным флигельком, где находились кабинет и библиотека хозяина, и огромным полукруглым окном почти во всю стену фасадной части третьего этажа. Замок не замок, особняк не особняк, эта стилевая разноголосица, совмещение псевдостарины с ультрасовременностью, собственно говоря, и являлись сутью нового русского ампира. При всем нагромождении нелепостей дом смотрелся на удивление гармоничным. И конечно, сногсшибательно дорогим. Не все дома в поселке были такими. Хотя люди, жившие здесь, явно не относились к категории малообеспеченных.

Место, конечно, было чудное. Жители поселка знали друг друга уже много лет и являлись добрыми соседями. Свой поселок они называли Гольяново, по имени прежних обитателей, и их весьма устраивала некоторая возможная путаница с названием одноименного района Москвы.

Это были дачи. Когда-то - государственные дачи. Только дачи особого рода. Здесь воистину было великолепно. В любой сезон. Святочные дни, Рождество и Новый год, гадания, колядки по домам соседей, огромная новогодняя ель, устанавливаемая всегда в одном и том же месте у Графского пруда, снежные бабы, смех подрастающих

детишек и лыжные прогулки, долгие зимние вечера за чаем, скрашиваемые огнем в камине и беседой с соседями, мужчины, отправляющиеся ежедневно на служебных автомобилях к неотложным делам, и их верные жены, хранительницы очага. Долгие зимы здесь пробегали быстрее.

А потом приходила весна. Масленица, темнеющий снег и первые ручейки, апрель, волшебное набухание почек и совсем еще юные, нежно-зеленые листья, демонстрирующие вечную силу плодоносящей природы. И конечно же, Любовь. После каждой зимы подрастало новое волнующееся поколение, готовое к амурным сражениям. В двух с небольшим десятках домов - столько неожиданных комбинаций. Ох уж эта весна с ее изобретательностью! И пересуды... Словом, почти новые родовые гнезда.

А потом, наверное еще в мае, приходили первые, ни с чем не сравнимые летние дни с такими волшебными запахами, с такой же еще волнующе-неокрепшей зеленью и с таким же бездонным небом, как и сейчас.

Но невзирая на любое время года и любую погоду, ровно в шесть часов утра на одной из присыпанных гравием дорожек появлялся человек в спортивной форме. Он был уже немолод, и, конечно же, никто не ждал от него спортивных рекордов. В зимнее время лишь в совсем уж вьюжную метель он надевал шерстяную шапочку, а летом только в очень сильную жару его благородную седину прикрывал какой-либо головной убор.

– Держи живот в голоде, голову в холоде, - любил повторять он. Правда, потом добавлял: - А ноги - в тепле.

Его голос был мягким и тихим, глаза добродушно блестели, так же как и обворожительная белозубая улыбка. Утренняя пробежка и последующие физические упражнения занимали ровно пятьдесят минут, и все это время каждому встречному он желал здоровья и хорошего начинающегося дня.

– Доброе утро, Евгений Петрович. Хорошая погодка...

– Чудесная, Анечка. Желаю вам здоровья!

И он уже неспешной трусцой бежал мимо.

Раз-дна, раз-два-три... оп-оп-оп...

– Здравствуйте, Евгений Петрович.

– Здоровья вам, Федор Афанасьевич. Удачи сегодня!

– Дядя Женя, какое красивое утро!

– Как твои глазки, Настенька. Жениха тебе хорошего, девочка...

Он уже бежал дальше.

А потом, после завтрака, он каждый день измерял талию шелковой тесьмой, и, если отметка перемещалась хотя бы на сантиметр, это означало строгую диету, правда, в его случае несколько своеобразную - три-четыре чашки кофе и пара шипучих таблеток витамина С. Плюс вода. Именно такая своеобразная диета являлась чуть ли не ежедневным рационом питания бывшего английского премьера баронессы Тэтчер.

Железная леди.

Он очень симпатизировал Маргарет Тэтчер. И очень ее уважал. Даже в то время, когда обе страны были разделены железным занавесом. Быть может, в то время даже больше.

После сорока измерять талию нелишне хотя бы пару раз в месяц. Лучше чаще. А уж после пятидесяти это следует делать ежедневно. Что он и делал.

Он был из породы красивых мужчин, которые оставались таковыми до глубокой старости, не позволяя себе превращаться в расползшихся по дивану увальней, похрапывающих у телевизора.

Был и еще один ежедневный тренинг - партия в шахматы. А его противники кое-что смыслили в этой игре, попадались среди них и гроссмейстеры.

Правда, и на его работе порой выпадали те еще шахматные комбинации и его оппоненты бывали похлеще иного гроссмейстера. Его работа была ему и хобби, и увлечением, и любовью, и верой номер один в жизни. Только он никогда не задумывался об этом, а скажи ему - лишь пожал бы плечами.

Однако хобби он тоже имел. Целых два. Он коллекционировал марки, из-за чего некоторые любя и не без доли уважения называли его Филателистом, и еще он коллекционировал африканские маски и иные тотемные предметы. Последнее увлечение осталось от молодости. Очень бурной молодости.