Чтение онлайн

– Онищенко, подъем!

Солдат вскочил, как пружиной подброшенный, и, не успев даже открыто глаза, уже вслепую пытался нашарить автомат, лежавший рядом, на земле. Нашел, сдвинул флажок предохранителя АК-74, причем в положение "автоматический огонь", и лишь после этого окончательно проснулся.

– Твоя смена, Степан, - полушепотом произнес Ефремов.
– Через два часа подъем, пора выступать. Я пока покемарю, а ты бди, боец! Разбудишь меня сначала!

– Есть, товарищ прапорщик!

– И смотри у меня, красноармеец, - стараясь подавить зевоту, пробормотал Ефремов, - не спать на посту! Смотри вполглаза, а слушай в оба уха,

усек? И если что где шумнет, лучше сразу меня поднимай!

Онищенко понимающе кивнул, успев немного умыться водой из фляжки, за ночь едва не превратившейся в лед, и уже сбросив с себя мягкие тенета сна. Ефремов уснул, едва коснувшись головой скатанного в тугой валик бушлата, увидев, как его сменщик плавно, скользящим шагом, движется по периметру лагеря, вертя головой во все стороны. А погрузившись в сон, прапорщик вновь будто вернулся в прошлое, на несколько дней назад, снова вспомнив, как все начиналось.

Остановившись посреди плаца, непривычного пустого, и оттого казавшегося еще более просторным, прапорщик Ефремов вытащил из кармана мятую пачку "Беломора", и, вытряхнув чудом уцелевшую сигарету, торопливо прикурив, с наслаждением затянулся. Было еще утро. Солнце, выкарабкавшееся из-за сопки, тусклыми несмелыми лучами осветило военный городок, рассеяв ночной мрак, и теперь с высоты небосвода взирало на пустой простор плаца.

Было тихо, так тихо, что не хотелось даже дышать, рассеивая это странное безмолвие. Осмотревшись по сторонам, прапорщик, с чувством и толком попыхивавший беломориной, выдыхая колечки сизого дыма, увидел вдалеке, возле боксов для техники, прогуливавшегося взад-вперед часового, как положено, в полной выкладке - каске, бронежилете, с АК-74 на плече и подсумком со снаряженными магазинами на боку. Больше никто на глаза Ефремову не попадался - пустота.

Так пусто и безлюдно в расположении Тридцать девятой мотострелковой бригады стало лишь недавно. Прежде по плацу, по которому теперь ленивой походкой прогуливался Павел Ефремов, с утра и до темноты маршировали восемнадцатилетние салабоны, отрабатывая строевую подготовку, а когда не маршировали - то орудовали метлами, драя асфальт чуть не до зеркального блеска. Шутки про покрасить траву в зеленый цвет - лишь отчасти шутки. Нормальные командиры знают, что солдата нужно занять хоть чем-нибудь, любой работой, даже бессмысленной, чтобы у него не оставалось времени на всякую ерунду и "залеты", а офицерам потом не пришлось выяснять, как так вышло, что "дедушки" до смерти забили кого-нибудь из "молодых" просто от скуки и нерастраченной энергии. Сейчас же мусора хватало, под ногами шелестели опавшие листья, лежали окурки, скомканные сигаретные пачки. Видя это, прапорщик лишь сокрушено покачал головой.

– Товарищ прапорщик?

Часовой, заметив Ефремова, в нарушение всех уставов и инструкций покинул пост, подойдя бодрой рысью.

– Ну, чего еще, Онищенко?
– Ефремов скучающе зевнул, взглянув на бойца, теребившего ремень "калашникова", ни много ни мало, с примкнутым штык-ножом, красиво блестевшим в лучах взбиравшегося все выше по небосклону светила.

– Товарищ прапорщик, что-нибудь новенькое слышно?

Ефрейтор Онищенко, честно выполнявший приказ отцов-командиров, охраняя укрытые за прочными воротами кирпичных боксов танки и бронемашины, был рад возможности поболтать - за минувшие два часа он вообще не видел ни одной живой души.

– Боец, а у тебя курево есть?
– вопросом на вопрос ответил

Ефремов, который тоже был не прочь потрепаться о чем угодно.

– Виноват, товарищ прапорщик!

– Ну, кто же так служит, красноармеец?!

Онищенко был хорошим солдатом, исполнительным, расторопным, но имел ужасный по меркам самого Ефремова недостаток - не курил. Совсем. Но службу нес исправно, этого не отнять.

– Майор, наверное, скоро выберется под солнышком погреться, - усмехнулся, сплевывая под ноги, прапорщик.
– Он хоть водярой затарился неслабо, но все ж не цистерна там.

При упоминании самого старшего по званию офицера Онищенко инстинктивно взглянул в сторону здания штаба - кое-как оштукатуренной двухэтажной кирпичной коробки с гнилыми рамами и прохудившейся крышей. Там уже вторую неделю, отгородившись от всего мира батареей полулитровых бутылок, скрывался зам командира бригады по воспитательной работе майор Полозов. Послав эту самую работу куда подальше, единственный офицер, оставшийся в гарнизоне, ушел в запой, напоминая о своем существовании только доносящимися из окна второго этажа куплетами блатных песен и вылетавшими из того же самого окна пустыми полулитровыми бутылками.

– Эх!
– Онищенко сочувствующе вздохнул.
– Ну, нельзя же так!

Водку прапорщик Ефремов уважал - иначе в этом медвежьем углу было никак. Унылая служба, день за днем одно и то же, могла свести с ума кого угодно. Офицеры и прапорщики по негласному графику, поочередно погружались в нирвану, но сейчас, когда на весь гарнизон осталось всего полсотни человек, в основном - рядовые, да несколько сержантов, уходить в запой было невозможно. А хотелось, что скрывать. Но прапорщик понимал, что нельзя, а вот его непосредственный начальник просто "съехал с катушек", сорвавшись так, что теперь было не остановиться.

– Сломался мужик, - кивнул прапорщик.

Осуждать майора Ефремов все же не спешил, потому, как было, от чего сломаться. Стоило только вспомнить первые дни после приказа о всеобщей демобилизации, прозвучавшего на всех частотах, по всем телеканалам, которые только можно было принять здесь, в южной части острова Сахалин, и прапорщика передергивало.

Большинство солдат, узнав, что дембель наступил раньше положенного срока, просто собрали вещички и, уговорив шкипера какой-то шаланды, поставив пару ящиков водки, отбыли на материк. Так же поступили и офицеры - кроме Полозова, которому попросту некуда было податься. Устав, субординация, чины и звания - все это было отброшено за ненадобностью, послано куда подальше. Командиры никого не держали, никому больше не приказывали. Но кое-кому из солдат полученной свободы оказалось мало.

Ефремов помнил, как толпа дагестанцев, ингушей и прочих уроженцев далекого Кавказа, поддав для храбрости, направилась к оружейным, возле которых в растерянности топталась пара часовых - даже без оружия, только со штык-ножами. Пьяные, а может еще и обкурившиеся вдобавок, кавказцы, подбадривая себя криками, шли, не замечая ничего на своем пути. Кто-то высказал хорошую мысль - глупо возвращаться на гражданку с пустыми руками, пара сувениров типа АК-74 пришлась бы очень кстати.

Какого-то сержанта, русского, а потому не человека в глаза горцев, пытавшегося остановить толпу, свалили на землю и долго избивали ногами, оставив на плацу окровавленный кусок мяса в рваном камуфляже. Увидев это, Ефремов бросился к майору Полозову, застав того с бутылкой водки в руках.