День победы
Шрифт:
– Значит так, бойцы, - начал свою речь Ефремов, остановившись перед строем.
– На Сахалин только что высадились японские войска. Соседи решили прибрать к рукам нашу землю. Перед американцами мы прогнулись, япошки думают, что и перед ними тоже прогибаться будем. Я знаю, что янки японцев сюда не звали - те явились непрошенными. Мы с вами - последние из тех, кто был призван защищать свою Родину! Нам запретили считать себя солдатами, но мужиками то, русскими мы с вами остались, и этого нам никто не смеет запретить. И я не хочу видеть, как на русскую землю лезет всякая желтомордая сволочь! Сперва японцы, за ними китайцы поползут -
Павел Ефремов чувствовал, как сам все больше и больше заводится от каждого произнесенного слова. Он сознавал всю мощь даже единственного батальона - отдай кто-нибудь, кто не боится рисковать, такой приказ, и на Сахалине через час следа бы не осталось от янки. А тех, кто придет им на смену, встретят залпы танковых орудий. Но такого приказа прапорщик не дождался, и теперь каждый вечер из выпусков новостей узнавал, что временное правительство России снова и снова просит американских солдат остаться на территории страны - гарантом мира и стабильности. Ну а те, нехотя, разумеется, соглашаются, на всякий случай, стягивая свои войска поближе к нефтяным и газовым месторождениям.
– Мы старались сделать из вас солдат, я учил вас, как и все остальные, учил тому, что знал, учил так, как умел. Приказывать вам я не могу. Ваши жизни нужны вашим близким, тем, кто ждет вас дома. Но тем, кто готов дать свой последний бой врагу, кто готов защитить свою страну, и кто готов погибнуть в этом бою, я предлагаю сделать шаг вперед. Кто со мной, бойцы?
Прошла долгая минута, показавшаяся прапорщику вечностью, прежде, чем неровный строй солдат раскололся. Вперед шагнули не многие - всего десяток, но отчего то Ефремов сразу поверил в этих парней, в то, что им можно доверить прикрыть собственную спину.
– Вы - за мной, - приказал прапорщик вышедшим из строя солдатам.
– Остальным разрешаю вернуться в казармы! Р-р-азойдись!
Выстроившись в колонну по двое, добровольцы, пытаясь шагать в ногу, двинулись вслед за Ефремовым, безошибочно направившимся к танковым боксам, где ждали в неволе своего часа прекрасные Т-80. Ефрейтор Онищенко вынырнул из какого-то проулка, бросившись наперерез Ефремову:
– Товарищ прапорщик, я с вами!
– Не терпится сдохнуть, сопляк?
– Товарищ прапорщик, я вам пригожусь, - настаивал ефрейтор.
– Мне идти все равно некуда, я детдомовский, меня никто не ждет. И в армию я сам пошел, откосить и не пытался! Я же присягу давал!
– Все давали! Как дали, так и обратно позабирали!
– Я - механик-водитель, в батальоне не последний, а вам в таком деле нужны лучшие!
Онищенко был прав, и Ефремов это знал. Танк в руках этого мальчишки танцевал не хуже балерины из Большого Театра, словно это был не кусок стали в сорок две тонны весом, а живое существо, могучее и грациозное. И, вспомнив все это, прапорщик сказал, взглянув в глаза Онищенко:
– Запрягай коней, хлопцы! Пора нам повоевать немного!
Их было слишком мало для серьезного боя, но и японцев не могло быть очень много. Прапорщика никогда не учили, как воевать при почти полном отсутствии данных о противнике, его местоположении, силах, намерениях, хотя бы приблизительных. Но все, чего хотелось Ефремову - увидеть в перекрестье прицела силуэт вражеской боевой машины и нажать на спуск. И это он мог сделать.
Танк
– Боекомплект в "маталыгу", - приказал Ефремов, с натугой открывая ворота арсенала. Там, в полутьме, виднелись длинные ряды оружейных ящиков.
– Живее, бойцы! Патронов тащи побольше!
Образовав живую цепь, присоединившиеся к Ефремову мотострелки передавали друг другу увесистые цинки с автоматными патронами, один за другим исчезавшие в десантном отсеке МТ-ЛБ. Кто-то раскупорил ящик с ручными гранатами РГД-5, торопливо вкручивая запалы, хранившиеся, как полагается, отдельно. Сам прапорщик открыл продолговатый окрашенный в зеленый цвет ящик, вытащив из него раструб гранатомета РПГ-7. положил на плечо, приложился к оптическому прицелу, и, довольно, хмыкнув, скомандовал бойцам:
– Выстрелы к "гранику" загружать под завязку! Все, сколько найдем! Сами и на броне прокатимся, не хрен!
Приготовления были закончены через полчаса. Под завязку загрузив бронетранспортер, солдаты расположились на его плоской широкой крыше, свесив ноги и выставив во все стороны стволы. Ефремов был с ними, большой и неповоротливый из-за тяжелого бронежилета и надетой поверх "разгрузки". На грудь прицепил каску, обтянутую маскировочной сеткой, на коленях лежал верный ПКМ с заправленной лентой-"соткой".
Рядом сидели его солдаты, те, кто был готов сражаться с врагом, а не просто нести службы по уставу. Тоже экипированные не хуже каких-нибудь "рейнджеров". Люди сосредоточенно молчали, никто не шутил, все были собраны, мрачны. В вои восемнадцать-двадцать лет каждый понимал, что, возможно, истекают последние отпущенные ему минуты на этой грешной земле. Но отступить они не могли, хотя втайне и надеялись выжить.
– Ну, красноармейцы, погнали!
– Ефремов хлопнул по броне, и механик-водитель дал передний ход.
– С Богом!
Танк, которым управлял ефрейтор Онищенко, выполз из расположения первым, заставив сидевших на броне МТ-ЛБ бойцов наглотаться солярной гари. Маленькая колонна двинулась к сопкам, за которыми проходило единственное приличное в этой части острова шоссе. Там Павел Ефремов рассчитывал повстречать японцев.
Высадка передовых подразделений Пятой пехотной дивизии Сил Самообороны Японии прошла, как на учениях, четко и гладко. Катера на воздушной подушке LCAC, преодолев отделявшие эскадру от побережья мили на скорости в сорок узлов, выползли на песчаный берег, опустились аппарели, и по ним медленно сползли на сушу угловатые громады танков "Тип 90". Генерал Хейхатиро Муцу, наблюдая, как неуклюже ворочаются эти пятидесятитонные махины, ощутил непоколебимую уверенность в будущем. Нет на всем Карафуто силы, способной остановить их неторопливую поступь.