Чтение онлайн

Красно–траурные знамена большими крыльями бились над процессиями. Огни костров, разложенных на улицах и площадях, колыхались красными полотнищами. Стоял небывалый за всю зиму мороз. Дадай, Агап и Чугунок стояли на улице в очереди. Мороз пробирал их в плохой одежонке, и ребята по очереди бегали к кострам греться. Чугунок попал в холодный ветер и отморозил нос.

— Аи, нос

щиплет… Аганка! — закричал он.

— Побелел твой нос, сейчас мы его приведем в порядок. Ну–ко, Дадай, оттирай снегом.

Вдвоем натирали снегом отмороженные места у Чугунка.

— Кожу сдерете, тише вы…

— Молчи, если с носом хочешь быть.

Отошли мерзлые места, раскраснелся Чугунок…

— Теперь айда греться, а то опять замерзнешь. Ушли к костру, а Дадая оставили держать очередь.

Медленно подвигались, читали знамена: «Умер Ильич, но дело его никогда не умрет».

Милиционер пропустил в Дом Союзов.

— Беспризорные? — спросил он.

— Да…

— Я видал Ленина, — сказал Дадай.

— Вон ты какой!

В большом зале среди пальм, в ослепительно ярком электрическом свете, лежал мертвый Ленин. Духовой оркестр играл «Похоронный марш». В полном молчании проходили мимо гроба. Женщины впереди плакали. Чугунок не мог оторвать глаз.

— Ленин! Это Ленин!.. — он видел его в первый раз.

— Похоронят его, закопают, — прошептал Дадай. — Жалко. Мамку не так жалко было.

Но Агап не понял Еремкиных слов, ему, Агапу, свою мамку, которая родила его уродом, все–таки жалко больше всех.

Вышли, а в ушах все еще звучал «Похоронный марш».

Ты умер, Ильич. Над могилой твсей

склоняем мы наши знамена…\

Чугунок прислушивался, запоминал слова, пел на тот мотив, который играли у гроба Ленина.

В день похорон Агап ушел искать работу, все эти дни он жил полуголодом и сегодня не выдержал.

— Пойду петь, — сказал Чугунок и тоже ушел.

— А на похороны не пойдете? — спросил Дадай.

— Голодно, Дадай, замерзну я…

Дадай один пробирался на Красную площадь. Приставал он к организациям, за одной из них прошел мимо гроба и во время этого пути решил твердо бросить уличную

жизнь и выбиться…

— Выбьюсь, чужой я, щенок. Скоро пойду под флагом, своим стану, не вытолкают из рядов… Теперь мешаюсь только.

Холодно было и голодно; от голода, еще сильней морозило. Дадай вернулся в Армянский и заснул там, обнявшись с трубой.

У него от голода кружилась голова, он просыпался и стонал.

Агапка говорил Дадаю:

— Чего голодаешь? Умрешь. Иди и укради на хлеб; на хлеб можно.

— Нет, не пойду, слово дал не воровать… — И Дадай, больной от голода, метался во сне и кричал…

Вернулся Чугунок.

— Ешь, бери, Дадай, — предлагал он булки.

— Где взял, не украл?

— За песни. Милиционер говорит мне, — нельзя петь, траур, Ленин умер, а я ему новую песню про Ленина и спел… Можно, — весь вечер ее и пел. Ешь, Дадай, не ворованы…

На следующее утро Дадай пришел в милицию, где ему случалось ночевать в дни полного отсутствия пристанища. Дежурный милиционер не мог договориться с ним и направил к начальнику.

— Не могу поладить, чудное парень говорит.

— Что тебе надо? — спросил начальник.

— Не хочу я больше воровать, воровством жить. Cлово дал вчера Ленину; в фабрику меня определите, что бы и учение там было. Хочу под красным флагом ходить как свой, а не чужой. Ленин на меня прямо показал и говорит: «Все учены будут, всем места хватит».

— Когда это Ленин говорил и на тебя показывал?

Дадай вспомнил 17-й год.

— Ленин сказал, хватит, — я слово дал и не буду. На фабрику, отец фабричный и мамка тоже. А я щенок блудной

Начальник милиции позвонил по телефону и кого–то убеждал.

— Обязательно, необходимо устроить, такой случай…Тесно? Он в претензии не будет…

— Чугунок, парнишка меньше меня, на улицах поет, его взять тоже надо, а то собьется. Агап, вот не знаю как, смеяться бы не стали, горбун он, а то и его, — говорил начальнику Дадай: — А Чугунка беспременно, поколь не свихнулся, он тоже у Ленина был и нос отморозил.