Дадай
Шрифт:
«Ленин умер». Чего так Дадай беспокоится, и народ присмирел? И не понимал Чугунок, что значит: «Умер Ленин». Ему бы петь, с голоду ноги ослабели, п. веревочка, что он приладил вместо пояса, на животе болтается. За один день похудел Чугунок.
— Ленин умер, первый, самый большой человек!
Знал это Агап и тут же думал про себя:
— Ну, а что же мне теперь делать, какое мое место?
— Кончено! Довольно шляться. На фабрику, али в школу надо. Довольно на улице. Раздавят меня… и…и …
Даже страшно и обидно стало
Он вспомнил, как про него сказал один возчик:
— Чужой ты совсем, уличный, щенок приблудный.
«Прав возчик, щенок я, раздавят, и никто не моргнет глазом» — думает Дадай и до слез горько ему и зло берег на себя, что щенок он.
Ветер играл флагами.
— Гражданин, дай мне газету, в ней про Ленина? — попросил Дадай.
— Про него… купи… вот очередь.
— Денег нету…
— Денег нету? Плохо! А мне газета самому нужна, — домой ее несу. — И гражданин ушел.
У другого попросил Дадай. тот повернулся и сказал сердито:
— Отстань!..
Маленький Чугунок пристал к очереди и просил:
— Дяденька, дай газетку про Ленина…
— Про Ленина узнать хочешь? — понравилось гражданину.
— Хочу… ребятам расскажу, купи, дяденька, — настойчиво клянчил Чугунок.
Дяденька купил две газеты.
— Получай, — и потрепал Чугунка по плечу.
Под уличным фонарем развернули правительственное сообщение о смерти Ленина и рассматривали его портрет.
— Худой стал, — заметил дедушка Агап.
— Не шутка всей жизнью править, — откликнулся Дадай Еремка.
— Экстренный выпуск «Известия», «Правда», — умер товарищ Ленин! — закричали газетчики.
Над полутемной в снежной пороше Москвой, над Москвой, запруженной людьми, но молчаливой и тихой, голоса газетчиков казались неправдой.
— Умер товарищ Ленин! — билось в дома, в траурные флаги, в ветер, в провода, в трамваи, в прохожих.
Почти целый час читали газету. И Агапка и Дадай плохо владели грамотой, про непонятные слова спрашивали друг у друга и все–таки не понимали. Чугунок тянулся и глядел в незнакомые ему буквы. Снегом запушило всех, набило его в дырявые пальтишки и в потрепанные шапки. Голые руки замерзли, трудно было держать газету…
— Все… Умер, хоронить будут!
Дадай сложил газету и сунул за пазуху.
— Поесть бы, со вчерашнего дня голоден, — заскулил Чугунок.
— Ладно, Чугунок, я достану. Вы идите на ночевку в Армянский, а я пойду промышлять…
Агап свернул в Неглинный проезд.
Неглинным и Софийкой Агап вышел на Лубянку. На пути не было удачного случая достать еды. У Лубянской стены стояли торговки с корзинками и выкрикивали:
— Булки горячие, бутерброды!
Гражданин платил торговке. Ветер вырывал деньги, и оба были озабочены, как удержать, не потерять их.
— Почем? — спросил Агап.
— Двести, — ответила торговка.
— Дорого…
Агап длинными руками, широкими
— Ограбил! Лови! — закричала торговка.
— Не ограбил, всего только четыре взял и то для Чугунка, со вчерашнего дня он не ел, — проворчал Агап.
А ветер вырывал деньги из рук торговки и гражданина, и за Агапкой никто не погнался. Потерпевшая торговка ругалась.
— Какой–то чорт, горбун, подошел. Я думала купить, а он убежал… Я б ему… убыток будет.
— Накинь двадцатку — советовали торговки.
— Кто–то купит, когда у вас двести?
— И мы накинем…
Вечером 9 января, в день смерти Ленина, у Лубянской стены торговали булками по 220 рублей за штуку.
Уж несколько ночей ребята ночевали в доме № 7 по Армянскому переулку. Лестницы дома отапливались, и ребята спали на площадках у труб парового отопления. Сегодня они пошли туда же.
Агап нашел своих товарищей на площадке.
Дадай спросил:
— Принес?
— Четыре булки. Чугунок спит?
— Уснул, во сне все говорит о хлебе, прозяб мальчишка, кашляет, в трубы пар пустили — заснул.
Маленький Чугунок обнял теплую трубу, прижался к ней и спал.
— Будить его?
— Проснется сам, спрячь две булки ему, по одной съедим…
— Украл, Агап? — спросил Еремка.
— Где же больше, — огрызнулся Агапка, — даром не дают.
— Прикончить это надо, довольно… пойду на фабрику, аль в школу, как Ленин сказал…
Все трое обняли трубы и лежали. Дом затихал…
— Ты, Агап, как думаешь? — начал Дадай.
— Насчет чего?
— Насчет себя, жизни своей.
— В школе смеялись надо мной, за горб все не любили. На фабрику я не гожусь, силы мало, и спина болит. Изредка ишшо можно, а каждый день — нет…
— Чугунка надо убрать с улицы, пропадет здесь парень. Велик ли мальчонка, а второй год один, без матери живет. Воровать научился, бить будут, жалко… тебя, Агап, били?
— Один раз… яблоко взял из коробки, поймали.
— Больно?
— По спине больно, болючий у меня горб… от рождения он у меня, говорят. Мамка, когда со мной ходила, работала не под силу. Нужда все, пятым я у мамки был.
— У меня отец в войну гражданскую потерялся, а мамка в Казани прислугой.
— Отца я не помню, не видал… Тише, Чугунок проснется, разбудим.
И зашептались тише, как быть. Дадай все говорил, что надо покончить с воровством, взяться за честное дело, чтобы стать человеком, как все, а не быть приблудным щенком.
— А мне, знать, на улице придется попрошайкой, али вором, — вздыхал Агап и ворочался, не знал как лечь, чтобы не беспокоить свой болючий горб.
Мертвый Ленин лежал в Доме Союзов. Вся Москва шла посмотреть в последний раз на дорогого человека. Театральная площадь. Охотами ряд, Большая Дмитровка, площадь Революции были заполнены народом. По всем улицам текли процессии к телу вождя.