Да гори оно всё...
Шрифт:
Приглядевшись к простившимся и выходящим узнаю и Орамчика, и Алмаза, и Нюрку из пекарни. Вот плечо Жорика сжимает Пал Борисыч, мой бессменный бухгалтер, и четыре гвоздики на кучу цветов кладёт Ленка из ларька с зеленью.
А услышав сквозь всхлипы и музыку Жоркино «Беляшик», я уже не хочу заглядывать под крышку. Более того, мне до дрожи хочется отсюда сбежать и вот совсем не догадываться с кем сегодня прощаются в этом зале.
И я бы сбежала, но меня как будто держит здесь неведомая сила. Держит и не даёт отвернуться или зажмурить глаза. Я так и смотрю, как остаётся один Жорик, тыкается головой
Меня утягивает обратно в темноту только после того, как гроб медленно скрывается в разинутой пасти крематория, из которой жаром дышит огонь.
Глава 10
Из сна меня выдёргивает леденящий душу холод, как в морозильнике морга. Он расползается по венам вместо крови, оплетает сердце и затягивает в мёртвый панцирь все внутренности и звенит в каждом вдохе.
— Лара, ты как? — склоняется ко мне Седорик, тревожно ощупывая руки. — Не стоило оставлять тебя без присмотра. Понадеялся на твою усталость с дороги.
— Что произошло? — выдыхаю облачко пара изо рта, не понимая, почему же так холодно. Вроде, на улице лето, внизу постоянно топится печь, а тут температура уходит в минус.
— Небольшой пожар, — удручённо ведёт взглядом по комнате «дядюшка», теребя пальцами всклокоченную бороду. Зарывается пятернёй в не менее лохматую шевелюру и обречённо вздыхает.
Осматриваюсь вслед за ним и в ужасе сжимаю кулаки, чувствуя, как ногтевые пластины оставляют глубокие бороздки на коже. Обугленные стены, чёрные ошмётки занавесок, руины осыпавшегося в труху шкафа, оплавленные остатки свечников. Одеяло, которым я с блаженством укрывалась, ложась спать, распалось на мне серым пеплом, простыня с матрасом остаточно дымят.
— Спасибо, Ториан, — отступает от моей кровати Седорик, и я наталкиваюсь на изучающий взгляд незнакомого мужчины.
Лёд в голубых глазах, о который можно обрезаться, морозный блонд в волосах, бледность в узких, сжатых от недовольства губах. Высок, статен, широкоплеч. Хорош чертяга своей холодной красотой. Такие без сожаления разбивают девичьи сердца и идут дальше, совсем не переживая о несчастных бедняжках.
И этот лучший экземпляр самцовости стоит в моей спальне, а я сижу тут на потухших углях, хлопаю глазами и стучу зубами, не в состояние согреться.
— Если бы ты так удачно не заехал в гости… — похлопывает по спине незнакомца Седорик.
— То горела бы твоя усадьба красным пламенем, — с божественной хрипотцой заканчивает за него Ториан и улыбается.
Мамочки, держите меня семеро. У него такая улыбка, что мне вдруг становится жарко. Везде. Кажется, моё сердце пропустило удар и замерло влюблённым куском мяса.
В моём мире такие мужчины не водятся. Жорик с ним и рядом не стоит. Господи, Жорик…
Меня окатывает воспоминанием случившегося сна, и к горлу подкатывает горький ком, раскорячиваясь шипами в распор по узкой стенке. Похоже, меня в моём мире больше нет. Остался лишь прах в керамической урне.
И так от осознания становится больно в груди, что присутствие неземного красавчика больше не трогает. Наверное, не замёрзни я внутри — заполыхало бы имение Седорика с новой силой.
— Чего бы сейчас не происходило в твоей головке, Лара, —
Мужчины, тихо переговариваясь, покидают спальню, а я, глянув в оплавленное окно, понимаю, что уже наступило утро, окрасив россыпью золота изумрудные макушки сосен и елей.
Утрамбовываю поглубже свои переживания, обещая подумать о сне вне дома. Там безопаснее для всех. Служанка по имени Гелия, рыжая, коренастая девчонка с яркими веснушками на переносице и округлых щеках, провожает меня в другую комнату и приносит коричневое платье и стоптанные ботинки. Заношенную хламиду я бы ни за что не одела, останься у меня хоть что-нибудь из Ларелькиного гардероба.
Но делать нечего. Облачаюсь в потёртый с чужого плеча наряд, подвязываю шнурком в талию, заплетаю тугую косу, смываю с лица мазки сажи. Кошмар. Ну и видок был у меня, когда мужики топтались в моей спальне. Хорошо, что ночная рубаха осталась цела. Хотя это странно.
Не знаю почему, но по лестнице стараюсь спускаться тихо, вытягивая шею и прислушиваясь к голосам.
— Ты где отхватил такую ягодку? — похабненько хрипит Ториан, а я притормаживаю на предпоследней ступени. От столовой меня отгораживает бревенчатая стена и здоровая голова лося с ветвистыми рогами на ней.
— Моя племянница, — уверено врёт Седорик и звучно серпает горячее питьё. — Старшая дочь Марушки. Приехала поступать в академию.
— Заливаешь ты, дружище, — понижает тон Льдышечка, но я всё равно его слышу. — Она совсем сырая, неуправляемая. С такой необузданной силой её бы забрали давно. Я видел эту силу, когда загонял назад и замораживал. У тебя и сотой части её нет, хотя ты считаешься достаточно сильным магом. Так откуда взялась девчонка?
— Повторяю, — упрямо настаивает Седорик. — Моя племянница Лара, дочь Мары. В детстве дар был небольшой. Не могла даже свечку зажечь, поэтому в обучение не нуждалась. Готовили к замужеству.
— Но? — нетерпеливо заполняет паузу Ториан. Лязгает посуда и нервно скребёт вилка или нож по тарелке.
— Но с девочкой случилась беда. Она перенесла потрясение, и сила неожиданно возросла, — скармливает придуманную легенду дружищу дядюшка. — Тут уж ни о каком браке не может идти речь. Помолвку расторгли, Лару отправили ко мне, и я теперь должен подготовить её для академии. Ещё нужно посмотреть, насколько стабильно это усиление. Бывали же случаи резкой вспышки и последующего утихания.
— Бунтующий резерв… — задумчиво произносит Льдышечка, и до меня доносится скрип мебели, как будто кто-то раскачивается на стуле. — Редкий и опасный феномен. Помню я такой из детства. Нам говорят, что сила утихает, а я своими глазами видел, как совсем юную магичку разорвало на мелкие куски очередной волной огня. Не боишься держать такую силу в доме?
Глава 11
Не успеваю дослушать и осмыслить уже услышанное, потому что лестница нещадно начинает скрипеть под добротным весом Мисти. Похоже, ночи ей оказалось недостаточно — она жалобно покрякивает от каждого шага.