Чтение онлайн

— Ты что такое говоришь? — он осунулся, плечи опустились.

— Ты просил рассказать. Я рассказал. Теперь твой черёд.

— Подожди… то есть… у тебя…

— Был уговор?

— Был, — выдохнул он. Лицо вытер ладонью, уставился в окно. — Дочь была у меня, старшая. Я тогда молод был, десятником в городовой страже ходил. Не простой мужик, понимаешь? Меня знали. И дочь моя — Веселиной звали. Красавица. Коса до пояса, глаза зелёные, как тина в пруду. Смеялась — за версту слыхать. Плясать любила. Я её замуж хотел выдать. За одного с села —

мы с ним дела делали, богатый он был, кожи возил, соль. Звали Ждан. И вот я уже с ним словом заговорился…

Что-то упало. Звякнуло. Истома вздрогнул, обернулся. На полу лежала ложка — слетела со стола. Пот на лбу выступил, виски блестели.

— Продолжай, — сказал я.

— Прознала она всё. Крутила с молодцом одним. Бедным, но славным парнем. Кузнецом он был. Звали Радим. Я знал, что они гуляют. Он ей цветы таскал — ромашки луговые, простые. Она от радости плясала по дому, — Истома обвёл горницу рукой. — Тогда тут всё другое было. Половицы новые, жёлтые ещё, смолой пахли. На стене вон там полотенце висело — с красными петухами, жена вышивала. У печи занавеска чистая, льняная. Стол дубовый, только рубленый, без единой щербины. В красном углу икона в серебре. Достаток был. Дым из трубы ровно шёл. А теперь…

Он осёкся. Поскрёб ногтем щербину на столе.

— Ну вот. Приходит она как-то с кольцом.

— От Радима. Говорит, замуж зовёт. — Истома потёр глаз кулаком. — А я ей… кольцо вырвал. Говорю: ты что, дурная? Я тебя в такой дом отдаю — Ждан, достаток, всё по-людски. А ты с этим Радимом якшаешься. Я будущего для неё хотел, понимаешь? А она… молодая…

— И что тогда?

Истома запнулся. Губы задрожали. Смотрел в пол. Пальцы мяли край стола.

— С дома я её выставил. Сказал: жить на улице будешь, пока ума не наберёшься. Потом Радим залетел, ругань была. Я его вышвырнул за шкирку. Она его защищать, я ей дал один раз затрещину. Расплакалась, убежала. Ну, подумал я: молодая, поплачет и вернётся. А её на утро… в камышах нашли. Утопилась.

Угли в печи потрескивали да муха билась в слюдяное оконце.

— Из-за ругани? — я поднял бровь.

— Да. — Истома поднял голову, рот раскрыл. Смотрел в потолок. Слова давались трудно, сквозь хрип. — Я-то думал, вернётся и всё. И забудется это. А она… вон как.

— Ну ты и дурак, Истома, — сказал я. Локти закинул на стол.

— Да знаю я. — Он закрыл лицо руками. Плечи затряслись.

— А кольцо где?

— Под полом спрятал. Клянусь, отдать думал. Уже к вечеру рукой махнул — и на неё, и на Радима этого. Будь он проклят.

— Тогда всё ясно. — Я встал, размял плечи. — Дома сегодня я ночую. Один. Забирай ребёнка и идите отсюда. Подальше.

— Она беременна была. — Истома встал, подошёл к лежанке. Остановился над Марьяной. Пальцы легли на край овчины. — Повитуха сказала.

Мужик опустил голову.

— Вторая дочь у меня, непутевая, но кроме внучки и её никого нет. Терять никого не хочу. — Он выдавил слова сквозь зубы. Подхватил младенца на руки — неуклюже, прижал

к груди. Оглянулся на меня. — Скажи… ты родителей своих, кто оставил в поле тебя… ненавидишь ведь? Сильнее всего в жизни?

— Нет. — Я положил серп на стол. Начал снимать доспех. Пластины чешуйчатой брони лязгнули, легли на лавку. — Мне всё равно.

Вечер навалился быстро. Оконце затянуло сизым — ни звезды, ни луны. В горнице стало темно, только угли в печи догорали. По стенам ходили тени от веток снаружи.

Истома собирал ребёнка. Сгрёб овчину, укутал Марьяну плотнее — концы подоткнул под спинку. Сверху обернул рядниной, завязал узлом на груди. Прижал к себе. Девочка не проснулась.

Я сидел за столом. Точильный камень ходил по лезвию серпа — вверх-вниз. Звук тонкий, стальной.

— Мать не вернётся? — спросил я.

— К утру, — ответил Истома.

Он шагнул к порогу. Сапоги простучали по половицам.

— Истома.

Замер.

— Почему следы на шее есть только у ребёнка и у матери? Ты чист.

Он дышал. Стоял спиной, смотрел на дверь. Молчал. Пальцы на овчине сжались.

— Ты просыпался среди ночи… в ужасе?

— Было пару раз. — Голос глухой.

— Проснулся, весь в поту. Тело как дерево, не моё стало. Пошевелить не мог — ни рукой, ни головой, ни пальцем. Свист слышал. Скрип. Кто-то по полу ходил.

— Свист?

— Да. Кошмар какой-то снился. Даже не знаю, правда это или сон.

— Кольцо Веселины где спрятал?

— В углу, где дочь спит. Под досками.

Я отложил камень, подошёл к углу. Там лежала свёрнутая дерюга, поверх — старая ряднина. Прикрыто. Я сдвинул тряпьё ногой. Доски серые, в щелях, одна ходила ходуном.

— Радим ещё жив?

— Нет. Через месяц помер, после Веселины. Удавился во сне.

— Иди, Истома. Возвращайся к утру. И кто бы ни пришёл ночью — не открывай. Даже дочери. Запомнил?

Истома кивнул. Дверь толкнул плечом и выбежал наружу, забежал к соседям.

Я подошёл, закрыл створку. Петли скрипнули. Накинул крючок — железо лязгнуло, вошло в петлю. Повернулся к горнице.

Тихо. Печь дышала жаром. Тени от углей дрожали на стенах. Я прошёлся по избе — медленно, от порога к лежанке, от лежанки к столу. Половицы скрипели под сапогами. В углах — темнота густая, непроглядная. Под потолком качнулась паутина. За печью что-то шуршало — мышь.

Остановился у лежанки. Овчина сбита, смята. На ней — вмятина от тела младенца. Рядом, на полу, — капля воска с оплывшей свечи. Я наклонился, потрогал. Холодная.

Я присел на корточки. Доска ходила ходуном — поддел ногтем, потянул. Отошла с сухим треском. Под ней земля, утоптанная, вперемешку с трухой. Пальцы загребли глубже — наткнулись на тряпку.

Вытащил. Развернул.

Тряпица ветхая, вылинявшая. Когда-то белая, теперь серая, с бурыми пятнами. Края обтрепались, нитки торчали. Внутри — кольцо.