Чужъ
Шрифт:
— Родственники твои побежали кто куда. Оставили тебя одну, — сказал я, глядя на младенца. — Мог бы посочувствовать тебе… Да таких не выбирают. Смирись.
Дверь скрипнула. Агафья вошла — тихо, босая. Платок сбился на плечо. Подол рубахи мокрый от росы.
Я сидел за столом, спиной к стене. Кружка с взваром стояла передо мной — нетронутая. За окном топор Истомы входил в дерево.
Агафья не смотрела на меня. Прошла к лежанке. Шаги медленные, половицы под ней не скрипели. Наклонилась над Марьяной. Взяла
Села на лавку. Пальцами стянула ворот рубахи вниз, оголила грудь — бледную, с синими жилками. Сосок тёмный, набухший. Прижала Марьяну к себе. Девочка завозилась, ротиком нашла сосок, припала. Зачмокала. Пальчики сжали кожу — мелкие, синюшные, но цепкие. Ела.
Агафья подняла глаза на меня. Лицо без движения — ни улыбки, ни хмури. Только веки опускались и поднимались.
Пальцы на поясе нащупали рукоять. Серп вынул медленно — лезвие скользнуло из-за спины, тусклое, в зазубринах. Младенец жадно глотал молоко. Девушка следила за мной — глаза не моргали.
Я вскочил. Остриё нацелил ей в горло. Замер.
Её палец удлинился. Ноготь вырос из плоти — чёрный, гранёный, загнутый. Прижался к шее Марьяны. Впился в кожу.
— Ещё шаг, и умрёт.
Я сглотнул. Опустил серп. Воздух в горнице сгустился, стал влажным, спёртым.
— Давно ты тут?
— А тебе что с этого? Не мешай.
— Отпусти девочку.
— Нет, — она покачала головой медленно, как во сне. Лицо не дрогнуло. — Ты иди отсюда. По добру, по здорову.
— Только с твоей головой.
Ноготь вошёл глубже. Кровь закапала на овчину — тёмная, густая. Марьяна не дёрнулась. Продолжала сосать.
— Жалко её? — спросила она.
— Нет. А тебе? Ты же из этой семьи… была?
— Какая разница?
— Значит, из этой. Ты по ночам мучаешь всех?
Дверь скрипнула. Я обернулся.
Истома вошёл, сгибаясь под вязанкой дров. Сапоги прогрохотали по половицам. Вывалил поленья в угол — глухо, с треском. Выпрямился, отряхнул рубаху. Посмотрел на лежанку.
Марьяна лежала на том же месте, где Агафья её оставила. Одна. Глаза приоткрыты, пальчики скрючены. Дышала часто.
— А где моя дочь? — Истома вытер руки о рубаху.
— Ушла.
— Опять к этому… к Ерше, — он подошёл к лежанке, упёрся пальцами в край. Пальцы побелели. — Тварь бестолковая. Дочь её так плоха, а она шляется. Наследственное это…
Он отвернулся. Подошёл к печи, наклонился, вытащил из-за ухвата бутыль. Мутного стекла, грязная, в подтёках. Горлышко заткнуто тряпицей. Поставил на стол. Рядом — глиняный стакан, щербатый по краю. Налил до самого верха. Пена поднялась шапкой, осела. В нос ударило кислым — брага, густая, мутная.
Поднёс к губам. Глаза бросил на меня.
— Будешь?
— Что это? Воняет.
Он хмыкнул.
—
Он выпил. Голова запрокинулась, кадык дёрнулся — раз, другой. Остатки браги потёк по бороде. Крякнул, утёрся рукавом. Зажевал хлебной коркой — сухой, чёрствой, макал в миску с взваром. Челюсти работали с хрустом. Крошки посыпались на стол.
— А ты чего это сидишь? — прожевал он. — Знаешь, как помочь нам?
— Знаю.
— Тогда что расселся?
— Ночи жду.
— А что ночью-то?
Я придвинулся к столу. Крошки смёл в кучу. Локти поставил на столешницу.
— Ты лучше мне расскажи. Кто жил тут давно и помер?
Истома покосился. Проглотил кусок — с натугой, будто кость протолкнул. Откинулся к стене. Налил ещё — до краёв.
— Откуда знаешь? Колдун?
— Нет.
— Неважно это. Давно было. — Он уставился в кружку. Пальцы сжали глиняный бок. — Не ковыряй душу.
Истома подошёл к лежанке. Наклонился над Марьяной. Поправил овчину — подвернул край, укрыл плечико. Пальцы задержались на щеке младенца. Дёрнулись и ушли.
— Выпьешь — расскажу.
— Я помочь тебе хочу, мужик. Я понимаю: ты вредный, несчастный, пьяница и не хозяин по дому. Хоть чем-то будь полезен семье своей.
— Язык у тебя… — он подошёл ближе. Остановился. Посмотрел на серп. — Сначала ты скажи. Зачем серп носишь? И меч за спиной ржавый. На ратника ты не похож, на знахаря — тоже. Доспех у тебя старый, будто труп обокрал. Ты кто такой?
— Какая разница?
— Должен знать, кому сердце открою.
— Справедливо.
Он подсел рядом. Локти на стол, голову подпёр кулаком. Стакан поднёс к губам, выпил. Скривился — не то от браги, не то от мысли. Выдохнул. Понесло перегаром — кислым, хлебным, с гнильцой. Закусил коркой.
— Почему лицо у тебя… половина старая, а волосы белые, как снег на пепле?
— Самому загадка, — ответил я.
— Не ври.
— Никогда не вру. Не умею.
— За словами тоже следить не умеешь. Почему?
— Души у меня нет.
Истома поперхнулся. Лицо покраснело, глаза выпучил. Закашлялся — брага пошла не в то горло. Я встал, постучал ему по спине — раз, другой. Горб под ладонью костлявый, трясся.
— Как так… нет? — прохрипел он.
— Нашли меня в поле. Младенцем. Знахарка одна. Лежал я там ночью, полтела уже гнило.
— Ты проклят был?
— Нет. Отец и мать мои в жертву меня принесли. Духу. Но когда знахарка меня увидела, от смерти спасла. Выходила.
Истома смотрел мне в глаза. Лицо посерело. Пальцы на кружке ослабли.