Цепь измен
Шрифт:
Выбегаю из комнаты; грудь готова разорваться от боли. Слезы так обильно текут, что я не вижу, куда бегу, и со всего маху врезаюсь в брата Флер, выходящего из гостиной. Чашка кофе опрокидывается, заливая нас обоих.
Он подхватывает меня за руку.
И не отпускает.
9
Элла
Мать Хоуп бережно поднимает крошечную дочурку из кувеза, ни на миг не забывая о трубочках и проводках, змеящихся к ее хрупкому тельцу. Автоматическим, инстинктивным движением прижимается лицом к темным волосикам
Зевнув, Хоуп высовывает малюсенький розовый кулачок. Анна гладит его, и миниатюрные пальчики раскрываются, как морской цветок, и снова смыкаются вокруг пальца Анны. Она поднимает на меня взгляд и одаряет лучезарной улыбкой.
И я так хочу.
Эта мысль — глубинная и неожиданная — выбивает меня из колеи. Я принимаюсь возиться с дезинфицирующими препаратами. Гормоны, только и всего. Я же не хочу детей. И никогда не хотела.
— Элла, — с тревогой в голосе произносит Анна. — Не могли бы вы подойти на минуту?
Осматриваю девочку. Инстинкт Анны работает безотказно. Что-то в самом деле не так, я чувствую. Ничего очевидного, но…
— Джина, — подзываю я дежурную медсестру. — Как она ела?
— Вообще-то сегодня неважно.
— Стул?
— Один раз, сегодня утром.
Осторожно ощупываю животик Хоуп. Вздутие и покраснение. Чуть повышенная температура. В сознании звонит тревожный колокольчик. У нее не должно этого быть: НЭК обычно возникает в первые две недели жизни, часто после того, как мы вынимаем питательную трубку и начинается грудное кормление, но…
— Мне нужен анализ кровяных клеток, полноформатное визуальное представление, полный клинический анализ крови и рентген брюшной полости, — отрывисто командую я. — И определитель кровянистости стула.
Кивнув, медсестра забирает Хоуп из рук матери и осторожно помещает назад в инкубатор.
— Что случилось? — нервно спрашивает Анна.
— Возможно, ничего страшного…
— Элла, пожалуйста, скажите, что?
— Помните, мы говорили о множестве испытаний, предстоящих таким малышам, как Хоуп? — осторожно говорю я. — Так вот, одно из них — желудочно-кишечное заболевание, которое называется «некротический энтероколит», или «НЭК».
Ее глаза расширяются от ужаса.
— Микроб, пожирающий плоть? О Господи, она же умрет, да? Именно это вы и пытаетесь мне сказать…
— Анна, успокойтесь. Ничего подобного я вам не говорю. Вы перепутали с некротическим фасцитом, а это совершенно другое. Забудьте о том, что вы читали в газетах. НЭК вызывает инфекцию и воспаление в кишечнике, однако заболевание хотя и серьезное, но довольно распространенное у столь маленьких детей.
— Она поправится?
— Пока мы даже не знаем, есть ли у нее НЭК, но если есть, не волнуйтесь — он вполне излечим. Большинство детей полностью поправляются и в дальнейшем не испытывают никаких трудностей…
— А если нет…
Я беру холодные ладошки Анны.
— Ей всего-навсего пять недель и один день, милая, — мягко говорю я. — Если бы вы носили ее, у вас было бы лишь двадцать восемь недель беременности. Вы же понимаете: гарантий
Через пару часов просматриваю рентгеновские снимки. Я надеялась, что окажусь не права, однако предварительный диагноз подтвердился наличием повышенного содержания газа в стенках кишечника и воздуха в брюшной полости. Дело серьезное, и все же у меня нет оснований полагать, что Хоуп не поправится. Переведем ее на внутривенное питание, антибиотики и назогастральный дренаж. Ее состояние сразу должно начать улучшаться.
Но этого не происходит. Антибиотики замедляют болезнь, но девочке, без сомнения, становится все хуже. Я в больнице по сорок восемь часов, изредка, когда есть чуть-чуть времени, дремлю на диванчике в кабинете. На третий день живот Хоуп так раздувается, что мешает дыханию, и у нас не остается выбора, кроме как опять подключить систему искусственной вентиляции легких, чего я до сих пор старалась избегать.
— Вы можете сделать хоть что-нибудь? — слезно молит Анна. Дин хватает меня за руку.
— Вы же ее не кормите! Она умрет от голода, если это будет продолжаться!
— Она вовсе не голодает, Дин, — объясняю я, осторожно высвобождая руку. — Она получает все питательные вещества внутривенно. Чтобы зажить, ее живот должен находиться в покое. Понимаю, страшно видеть, что ее не кормят, в первую очередь потому, что она такая крошечная. Но я клянусь: это лишь для ее блага.
— А что, если она не поправится? — продолжает допытываться Дин. — Если ей не станет лучше?
— Если вскоре ей не станет лучше, возможно, единственным выходом будет операция, — тихо отвечаю я.
Я оказалась между молотом и наковальней. С одной стороны, я не хочу оставлять Хоуп на внутривенном питании дольше, чем жизненно необходимо, из-за опасности нозокомиальных инфекций или других осложнений. С другой стороны, не хочу оперировать столь маленького ребенка — пока, во всяком случае, это не станет единственным выходом. Очень велика опасность, что девочка не переживет потрясения, вызванного анестезией и хирургическим вмешательством.
Однако если ничего не предпринимать, ее кишечник перфорирует. Тогда фекальные массы попадут в брюшную полость, инфекция стремительно поразит жизненно важные органы, и Хоуп точно умрет.
— Сколько мы будем ждать? — спрашивает Дин.
— Прошу вас, Дин. Оставьте решение данного вопроса мне, — говорю я с большей твердостью, чем в самом деле чувствую.
Возвращаюсь к дежурству у кувеза; меня переполняют дурные предчувствия. Почему-то прежде даже в самых тяжелых ситуациях, когда стоял вопрос о жизни и смерти, я каким-то образом инстинктивно знала, что делать. Когда вмешаться и когда остановиться. Когда применить лекарства — и когда позволить природе справиться самой. Когда пытаться реанимировать — и когда отступить, что тяжелее всего. Конечно, я не могла всегда действовать безошибочно, однако умела в один миг взвесить все «за» и «против» и понимала, какой путь единственно верный.