Богиня судеб
Шрифт:
Сложив на груди руки, они стояли перед Сервусом Наротом и, в свою очередь, молча таращились на него. Пауза явно затянулась, потому что Ламберт, притулившийся у кресла своего повелителя, успел погрузиться в сладкую дрему - он, как задушенный куренок, свесил голову набок, обнаружив при этом маленькую аккуратную проплешину на затылке.
При виде братьев благородный рыцарь оживился.
– О-о, Бенино, милый друг мой!
– простуженным голосом протянул он, делая безуспешную попытку встать.
– Как спал ты? Удобно ли было ложе твое? Отдохнул ли ты с дороги?
Философ не
– Вижу, первые гости уже осчастливили твой дом своим прибытием?
– Осчастливили, как же...
– фыркнул рыцарь, небрежно махая рукой в сторону новоприбывших.
– Вообще не знаю, кто такие... Толкуют, мол, Гай Деметриос их послал, мой давний знакомец. Но я не верю - Гай должен был сам приехать...
– Да, мейстер Гай сам бы приехал!
– встрял Ламберт, открывая глаза и с гневом оглядывая незваных гостей.
– Помолчи, старик, - в Бенино проснулся тот надменный хозяин огромного, несуразного, но пышно отделанного дома в Иссантии, который одним появлением своим наводил благоговейный ужас на слуг.
– Что там взбрело в голову мейстера Гая - не твоя забота. Подавай на стол, и поживее.
– Да, господин, - пробормотал Ламберт, устремляясь к двери.
– Бени-ино, дру-у-г...
– осклабившись, Сервус развел руками, будучи восхищен способностями философа поставить на место прислугу.
– Что б я делал без тебя?
Лоб Бенино прорезала глубокая складка.
– Сдается мне, Сервус, ты даже не удосужился выслушать почтенных посетителей своих, - строго произнес он, качая головой.
– Я прав?
Благородный рыцарь несколько смутился, но ненадолго. Пожав могучими плечами, он демонстративно зевнул и отвернул багровеющую физиономию от всех.
– Ты прав, - вместо хозяина ответил гость - белобрысый бледнолицый здоровяк немногим моложе Сервуса и Бенино, настоящий белый медведь, о коих Пеппо немало слышал от учителя Климеро.
– Едва я сказал, что Гай Деметриос не может приехать по причине тяжелой болезни, как твой друг зафыркал и наотрез отказался с нами разговаривать.
– Чем же болен уважаемый Гай?
– участливо осведомился философ (причем младший брат его был убежден, что уважаемого Гая он и в глаза никогда не видал).
– Видишь ли, добрый человек, - здоровяк вдруг замялся, опустил глаза - Пеппо весело было смотреть на смущение медведя.
– Мой дядя великий путешественник, известный в Леведии и в округе. В прошлом году он вернулся в наш родной город, в Ханумар, уже навсегда, и с тех пор беспрерывно страдал головными болями, ныне же... Ныне же... О, недуг сей странен, очень странен, и... не знаю, можно ли говорить в приличном обществе о... о нем...
– Говори, - счел нужным ободрить гостя Бенино, - мы слушаем тебя со всем вниманием и почтением, будь уверен.
– Так ты племянник Гая?
– угрюмо вопросил рыцарь.
– Что ж, сие, конечно, меняет дело... Как звать тебя?
–
– А я Сервус Нарот. А это - мой старый друг Бенино Брасс, философ из Иссантии. Это - его брат Пеппо, просто мальчик...
– исполнил наконец долг вежливости благородный рыцарь.
– Ну, продолжай - каков же этот странный недуг?
Лумо вздохнул, всем видом показывая, что не по своей воле приступает сейчас к описанию вышеупомянутой болезни, и замямлил себе под нос:
– Гай Деметриос стар; тысячи дорог исходил он, влекомый достойной жаждой познания; опираясь на свою знаменитую клюку, он шел по горам, по лесам, по полям...
– Недержание у него, - буркнул второй, которого прежде никто не замечал. Между тем, он гораздо более белого медведя - во всяком случае, внешне - был достоин самого что ни на есть пристальнейшего внимания. Обыкновенное недержание. Он теперь как дырявая бочка - изо всех дыр течет...
Услышав такое определение дядиного недуга, деликатно заявленного им как "странного", Лумо возмущенно ахнул, всплеснул большими руками.
– О, Гвидо! Опомнись! Как ты обижаешь дядю!
Пока Сервус Нарот ржал как лошадь, даже из соображений приличия не посетовав на превратности судьбы, кои всего за два года из крепкого и веселого мужа сотворили немощного старца, братья с любопытством глазели на Гвидо. Он тоже, как и Лумо, был круглоголов и белобрыс, но ростом очень мал, тощ и явно пронырлив, о каковом качестве свидетельствовала хитрая кошачья мордочка с глазами круглыми, густо-зелеными, с коротким носом, вздернутым вверх, и целой россыпью рыжих веснушек на лбу и щеках. Лет ему едва ли исполнилось тридцать, чему втайне порадовался юный Пеппо: остальные казались ему глубокими стариками, стоящими на самом пороге царства смерти Ущелий.
– Я не обижаю твоего дядю, - не согласился Гвидо с выводами белого медведя.
– Я говорю правду, а правда - это...
– Знаю, знаю!
– замахал руками Лумо.
– Правда - это единственное достояние честного человека. Сие определение я уж лет десять как помню наизусть. Тьфу, Гвидо, сколько можно повторять тебе, что не всегда правда уместна!
Он возмущенно вздернул подбородок, отчего и без того крошечные глазки его совсем исчезли за щеками, и отвернулся от малыша.
– Но ведь ты все равно поведал бы суть дядиного недуга, - резонно ответствовал тот.
– Я сделал это за тебя, вот и все.
– Это кто ещё такой?
– с неудовольствием прервал диалог Сервус Нарот, обращаясь к Лумо, коего он уже готов был признать своим гостем.
– Это Гвидо Деметриос, - сумрачно пояснил белый медведь.
– Приемный сын достопочтенного Гая.
– Хо!
– оживился рыцарь.
– Так ты и есть тот самый хваленый Гвидо? Пару лет назад Гай весьма утомил меня рассказами о тебе. Расписывал твой необыкновенный ум и проницательность... Пока не вижу ни того, ни другого.
– Еще увидишь, - кисло пообещал Лумо.
– Дома, в Ханумаре, он всем надоел, даже прислуге. Так и норовит разгадать какую-нибудь тайну... Ладно, коли тайны и нет никакой, пусть бы себе тешился. Но ведь он сокровенное тоже тащит наружу! Тьфу.