Чтение онлайн

— Конечно.

По кивку его головы я откладываю книгу в сторону и следую за ним в ванную. На раковине он разложил бритвенные принадлежности, которые, должно быть, стащил из шкафчиков, и ножницы, которые он протягивает мне.

— Ты раньше стригла?

— Да. Моего брата. За эти годы я неплохо научилась этому, даже сама подстригаю себе волосы, когда это необходимо.

— Делай то, что должна. Я предпочитаю обнажать кожу. Хотя, с его чисто выбритым лицом, ему хорошо идут более длинные волосы.

Он опускается на колени до пола передо мной, и все еще

находится на уровне шеи. Двое таких, как я, могли бы поместиться в размахе его широких плеч, а каждая из его рук размером примерно с мои бедра. Прочищая горло, он, кажется, осознает, что, немного опустив взгляд, он смотрит на мою грудь, и, как будто он не знает, куда смотреть, он отводит взгляд в сторону, прежде чем остановиться где-то на моей ключице.

Я просовываю пальцы в отверстия для ножниц и беру расческу с раковины, моя грудь касается его плеча, когда я дотягиваюсь. Он вздрагивает и снова откашливается. Мысль о том, что этому огромному, отвратительному мужчине, похоже, совершенно не по себе от моих прикосновений, вызывает улыбку на моем лице.

Снова стоя перед ним, я собираю прядь длинных волос и принимаюсь за работу, подравнивая и подстригая, позволяя прядям волос падать на пол вокруг него. Он остается неподвижным, как статуя, в непоколебимой позе солдата, которого похвалил бы мой отец, никогда не двигаясь и не говоря ни слова, пока я кружу вокруг него. К тому времени, как я заканчиваю, его волосы короткие, чуть длиннее, чем короткая стрижка, и к тому же длиннее на макушке. Достаточно, чтобы провести по ним пальцами, ни за что не зацепившись.

Там, в Шолене, если бы он был офицером легиона, тамошние женщины, вероятно, падали бы к его ногам, такие же красивые и подтянутые, как он, когда его приводят в порядок. Они бы заискивали перед его золотистыми глазами и большими мускулами, как кошки во время течки.

Несмотря на то, что я все еще испытываю к нему столько обиды, я не могу не заметить этого сама. С жаром на щеках я отвожу взгляд и собираю упавшие пряди волос.

Когда он встает, чтобы смахнуть со своей кожи волосы, меня снова приветствует небольшая полоска полотенца, прикрывающая его выпуклый пах.

Пытаясь отвлечь свое внимание, я шаркающей походкой выхожу из ванной, чтобы взять метлу, которой ранее подметала пол на кухне, и когда я возвращаюсь, он тянется за ней.

— Спасибо тебе, — говорит он, забирая метлу из моих рук, случайно касаясь моей руки.

— Конечно. Теперь это я прочищаю горло от дискомфорта, пока он убирает последние волосы, а я возвращаюсь в гостиную, в очередной раз меняя книги на Гордость и предубеждение.

Титус выбрасывает волосы в камин и исчезает за углом. Когда он появляется снова, у него в руках одеяло, которое он бросает перед камином поверх медвежьего ковра.

— Ты можешь занять кровать.

— Ты бы предпочитаешь пол?

— Да.

— Если ты не возражаешь, я просто останусь немного почитать?

— Меня это не беспокоит.

Из принесенной ранее поленницы дров Титус хватает одну из длинных веток и нож, которым

пользовался последние пару дней, и плюхается перед огнем, все еще одетый в это чертово полотенце.

К счастью, он отводит свою деловую часть в сторону, пока вырезает из кончика ветки то, что, судя по всему, будет оружием или мясным вертелом, а я сажусь на свое место, все еще прижимая книгу к первой странице.

Я принимаюсь за чтение, просматриваю первую страницу перепалки мистера Беннета и его жены по поводу одинокого, богатого, недавно прибывшего холостяка по соседству, и обнаруживаю, что мой взгляд блуждает по верхним страницам, отвлекаясь на мужчину, сидящего на полу у камина. Даже расслабленный, Титус выглядит как зверь, с его стальными бицепсами, которые едва сгибаются, когда он сидит, вырезая по дереву.

Остановись, мысленно ругаю я себя и возвращаюсь к чтению. Другая страница, о пяти дочерях Беннета, превращается в изображение стройного, идеально изогнутого пресса Титуса, над которым он склоняется, молча изучая свою работу. Мои пальцы практически покалывает от желания потрогать каждый гребень, и я роняю книгу на колени.

— Черт возьми! Проклятие доносится до меня шепотом, и когда Титус поворачивается, мои щеки заливает краска смущения, когда я поднимаю книгу. Любопытство, написанное на его лице, исчезает за смятыми страницами, когда я пытаюсь спрятаться.

— Прости… это дурацкая книга.

— О чем она?

— О упрямой женщине.

Фыркая от смеха, он опирается локтем на колено.

— И ты находишь это глупым? Похоже, тебе подходит.

— А ты был бы задумчивым, вспыльчивым запугивателем.

Нахмурившись, как бы в подтверждение моей точки зрения, он снова смотрит на свою резьбу.

— Ты используешь странные слова.

— Если бы ты случайно взял в руки книгу, ты, вероятно, знал бы их значение. Моя насмешка всего лишь в шутку, но при виде искорки стыда в его глазах, когда он снова оглядывается на меня, я внезапно жалею, что сказала это.

— Я не умею читать.

— Совсем?

Губы сжаты в прямую линию, он качает головой.

— Там, где меня держали, не так много света.

Приступ печали пронзает мое сердце, и я опускаю книгу на колени.

— Это, должно быть, показалось тебе очень безнадежным.

— Итак, почему бы тебе не рассказать мне об этой упрямой женщине, которую ты читаешь.

— Что, типа … почитать тебе?

— Конечно.

— Эм… хорошо. Даже если я нахожу это странной просьбой, исходящей от него, я снова поднимаю книгу и начинаю с самого начала. В любом случае, мне не удалось продвинуться очень далеко. Пока я читаю вслух, Титус продолжает вырезать, по-настоящему оживляясь, когда я время от времени ерзаю на стуле. Я замечаю, что он несколько раз оглядывается на меня, его взгляд задерживается на моих обнаженных ногах, торчащих из-под халата, прежде чем быстро отвлечься. Только когда я натягиваю на них ткань, прикрывая их, он прекращает подглядывать. Возможно, молчаливо смущенный тем, что его поймали.