Чтение онлайн

За исключением того, что на землю упал мужчина постарше, и как только он упал, Титус получил четкое представление о стрелке позади него.

Другой солдат легиона. Змеиный глаз.

Раздались новые выстрелы. С Полдюжины или около того офицеров Легиона, прибывших с ним, систематически расстреливали солдат-ветеранов, когда они бросились ему на помощь.

Как только все верные офицеры были мертвы, Змеиный Глаз вздохнул и уставился вниз, туда, где пожилой мужчина рухнул на землю, зажимая рукой кровоточащую рану на горле.

— Боюсь, Бог давным-давно

отказался от меня, мой друг. В этом нет ничего личного.

Снова зарычав, мародер бросился на Сенну, подтаскивая ее под себя за ноги.

Зрение сузилось до маленькой рамки, Титус провел ладонью по грязи.

Воздух иссяк у него в груди.

Тьма сомкнулась.

Прежде чем оно поглотило его, он увидел, как лезвие проделало зияющую дыру в горле Сенны.

ТАЛИЯ

Шесть месяцев спустя…

Убирая с моего лица непослушный золотистый локон, мама закалывает его обратно в изящный завиток жемчужной заколкой.

— Красиво.

Дневная грязь смыта, осталась чистая кожа, которая сияет в тусклом свете моей спальни, когда я смотрю на себя в зеркало. Единственная жемчужина, свисающая с изящной золотой цепочки, упирается мне в ключицу и сочетается с заколкой того же чистого белого оттенка, что и мое платье. Мне сказали, что украшение принадлежало моей бабушке по материнской линии. Я никогда не встречала ее. Она была съедена заживо ордой Рейтеров, которые прошли через ее ферму.

Белое кружево моего платья царапает кожу, пока я сижу перед туалетным столиком, позволяя моей суетливой матери наносить последние штрихи. Слабый румянец на моих щеках. Вуаль, которую она опускает на мое лицо, которая не в состоянии скрыть отвращение, читающееся на моем лице.

Ложь, замазанная под безупречностью.

Я дочь. Чистая и целомудренная. Гордость моей матери и безбожное искушение мужчин. То самое, о чем большинство девочек в Шолене мечтают с детства, и то, чего желают все родители, точно так же, как они подталкивают своих сыновей стать Легионерами.

— Мое сердце полно, дорогая. Гордость в голосе моей матери прорывается сквозь мои мысли о том, что должно произойти, и она кладет руку мне на плечи, запечатлевая поцелуй на макушке.

— Ты потрясающее воплощение добродетели и преданности.

Хмуриться — это все, что я могу сделать, чтобы не расплакаться и не испортить тушь, на нанесении которой она настояла.

Ожидается, что через час мое платье будет забрызгано кровью моей добродетели, и все будут радоваться при виде этого.

Трое из нас примут обеты во время посвящения, но не раньше, чем нас сочтут достойными нашей подопечной.

— Приди сейчас. Они ждут. Блеск в глазах моей матери — это удар ножом в мое сердце.

Я могла бы сказать ей, что не хочу этого делать. Что я отвергаю эту варварскую церемонию и все, что она символизирует, но это сделало бы меня врагом этого сообщества. Мои мать и брат подверглись бы остракизму, а имя нашей семьи было бы запятнано. Кроме того, прошло несколько

месяцев с тех пор, как моя мать улыбалась в последний раз, и как бы сильно она меня ни разочаровывала, я не могу сделать то же самое с ней. Безвременная смерть моего отца окутала наш дом облаком горя, таким густым, что иногда я с трудом могу дышать. Это посвящение

все, о чем она говорила с тех пор. Возможно, единственное, что сохранило ей жизнь.

К настоящему времени я должна была бы уже хорошо учиться, продвигая свое положение в этом сообществе как единственная женщина-врач. Это мечта, которую я лелеяла с тех пор, как была достаточно взрослая, чтобы сопровождать мою любимую Нэн со стороны моего отца, который умер слишком рано, по вызовам на дом. Она была медсестрой и акушеркой, самой искусной в Шолене, и я страстно желала пойти по ее стопам, но эти планы были отброшены в тот день, когда мать Чилсон, главная монахиня нашей церкви, появилась у нашей двери.

— Что, если у меня не пойдет кровь, мама? Знаешь, не у каждой девушки бывает.

Холодные морщинистые кончики пальцев скользят по золотой цепочке, а моя мать улыбается уже не так улыбчиво, как раньше.

—Добродетельные так и делают.

Когда она толкает меня локтем в плечо, я поднимаюсь с туалетного столика, воздуха в моей груди становится меньше, руки дрожат. Я понятия не имею, чего ожидать от посвящения, потому что никому не разрешается говорить об этом, и это приведет к наказанию. Длинное белое платье, сшитое из прозрачной ткани, кружев и атласных лент, послужит индикатором, своего рода лакмусовой бумажкой, того, буду ли я признана достойной или нет, когда в меня проникнет священник. Если на нем будет кровь моей девственности, я буду прославляться как чистая. Если этого не произойдет, меня будут считать запятнанной и обращаться со мной как со шлюхой до конца моей жизни.

Все молодые девушки в общине прилагают кропотливые усилия, чтобы сохранить себя для этого момента, потому что быть Дочерью церкви так же престижно, как награды, которые мой отец получал при каждом продвижении по службе в военном Легионе. Через пять лет, когда мое служение завершится, я буду жить в доме знати, самом роскошном, который может предложить Шолен, с любым мужем, которого я выберу.

Каждый мужчина будет мечтать о том, чтобы у него была послушная дочь.

Мою мать будут уважать и восхвалять за ее генетику.

В конце концов, некрасивые девушки не избираются Богом.

— Он использует свои пальцы или свой член? Спрашиваю я, следуя за ней из комнаты и спускаясь по винтовой лестнице.

— Талия! Приостанавливая спуск, моя мать поворачивается, ее пальцы так крепко сжимают перила, что побелели костяшки. Вероятно, она хотела бы, чтобы мое горло было под этой ладонью.

— Следи за своим языком.

Несколько месяцев назад ее бы не обеспокоил мой раздвоенный язык, как она часто называет это сейчас, но как мать Избранных, она, кажется, чувствует необходимость подавлять все, что она считает нечестивым.