Чтение онлайн

За окном зима, ветреная зимняя стужа. Минус тридцать. Оли еще нет. Восемь вечера, и она ему не звонила. Он ей – тоже. Зачем? Когда она приедет, он уже не сможет стоять здесь, у окна, с выключенным светом, и смотреть в зимнюю тьму, думая о своей жизни. Здесь ему не нужен спутник. Даже Лена. Он один. Он в одиночном плавании.

Вот его школа. В коридорах и классах он видит знакомые лица, слышит их голоса, но сам он для них невидим. Всматриваясь в их мысли, он видит в них свое отражение. Он знает, что они догадываются об их отношениях с Леной. Кое-что они знают, а остальное дописывают в воображении – в деталях, эмоциях, красках, и делятся этим

с коллегами. Им скучно, и если даже самая жалкая мелочь смакуется долго и тщательно, то что говорить об этом? Неисчерпаемая тема для сплетен. Проскурякова конечно же в авангарде. Черные капли яда падают с губ на крашеный пол. Бог с ней. Ее время вышло. После той стычки в учительской она лишилась части прежнего авторитета, а вот к Лене, напротив, выстроились в очередь. В человеческом племени любят сильных. Их выбирают вождями. Перед ними заискивают. Слабые хотят быть в их ближнем круге, и порой в этом зрелище мало приятного. Новые псевдоподруги так и липнут к Лене, с глупыми бабскими темами и секретами. Стоило бы ей захотеть, она могла бы сыграть в политику против Проскуряковой, но она не хочет. Она прошла школу жизни и умеет дать сдачи, но жизнь не озлобила ее и не наполнила черной завистью к тем, кому якобы выпала лучшая доля.

Шесть лет назад она вышла замуж.

Вадим Стрельцов, тридцатилетний старший сержант милиции, стройный и симпатичный, с которым она познакомилась на свадьбе подруги, сразу ей приглянулся. А она – ему. Уже на следующий день они созвонились и вечером встретились. Он был щедр и галантен: зас ы пал ее цветами, водил в клубы и рестораны, дарил украшения (о том, где он брал деньги, она не спрашивала, заключив сделку с совестью), и через несколько месяцев предложил ей руку и сердце. Несмотря на сомнения и слезы в подушку, она согласилась. В ее девичьих грезах суженый не был стражем правопорядка со средним специальным образованием, но настойчивость будущего офицера взяла свое, да и возраст, наверное, дал о себе знать: ей жутко хотелось белого платья с кринолином, а чувствовать себя старой девой – нет.

Ей было двадцать восемь.

В мае девяносто пятого они поженились. Они переехали в собственную квартиру, купленную родителями невесты. Стали они жить-поживать да добра наживать, ребенка зачали, как вдруг —

Грянула катастрофа.

Вадима Стрельцова уволили.

Лена не знала подробностей. Все, что касалось службы, было тайной, табу. Денег было явно больше, чем зарабатывали в милиции. Однажды она решила поговорить с ним об этом, но он отшутился и тему закрыли.

Теперь все лежало в руинах.

Он пил водку. Пил много и ежедневно.

«Суки! – драл он глотку, грохая кулаком по столешнице и мутными глазами глядя на беременную жену. – Твари! Слили!»

Он беспрерывно ругался.

Лена поддерживала его, успокаивала, искала ему вакансии, но все было тщетно. Он пил горькую, и чем дальше, тем больше.

Когда через два месяца, в декабре девяносто шестого, родился Игорь, папа очнулся. Рождение сына и ультиматум с требованием взять себя в руки отрезвили его в прямом смысле этого слова. Он устроился работать охранником, и их семейная жизнь худо-бедно выправилась. Но прежнего счастья не было. Воспоминания не отпускали. Не отпускала мысль о том, что прошлое однажды вернется. Кроме того, хронически не хватало денег.

Прошлое вернулось через год. Маленький мальчик рос в семье, которой уже не было. Он не мог этого знать, он это чувствовал. Слезы, крики, обиды,

бутылки, проблемы, пьяный папа, папа с похмелья, – кошмар длился полгода. Через полгода Лена подала на развод и выставила мужа из дому. Он не баловал алиментами, а она не пошла в суд, чтобы не пачкаться. Да и что с него взять, с алкоголика? Она вернулась в школу. Теперь она жила на одном конце города, а школа была на другом, рядом с домом родителей. Дорога туда-обратно выматывала, поэтому со следующего учебного года она перешла в другую школу, в центр города. В ту, где работал он.

Своего бывшего Лена не видела и не слышала больше двух лет. Сначала он встречался с сыном раз в неделю, потом стал приходить реже; случалось, звонил с пьяными извинениями или сюсюкался с мальчиком, и вдруг словно отрезало. Не объявился ни разу за целых два года. Она знала от общих знакомых, что он пьет и работает грузчиком. Жаль. Он человек хороший, но слабый.

– Сережа… Ну… – Оглядываясь на дверь класса, Лена не то чтобы отталкивала его руки, но придерживала их мягко, не давая ему расстегнуть юбку.

– Я закрыл дверь. – Он столь же мягко двигался к своей цели.

В зависимости от настроения, она по-разному реагировала на его предложения: порой желание чувствовалось в ее взгляде, в дыхании, в том, что и как она говорила, и тогда она с готовностью ему подыгрывала, а в другой раз она была застенчивой девушкой, краснеющей при одной только мысли о сексе в классе. Пожалуй, так ему нравилось больше. Он завоевывал свою женщину. Его воля к жизни, преодолевая препятствия, напитывалась новыми силами из древних источников.

Отягощенные многовековыми табу, этой отрыжкой разума, инстинкты делают свое дело, несмотря ни на что. Нынешнему homo sapiens приходится расплачиваться за это комплексами и грязной совестью. Ибо извращена его первооснова, его первопричина и поставлено с ног на голову главное в его жизни. Нет у него иной цели, кроме продолжения рода. Все прочие цели и смыслы вторичны, их выдумали умные люди, коим претила мысль о том, что они просто животные. Какую из вечных истин не выбери – везде морда инстинкта. Он нас обманывает нашими же устами. Подсовывая себя под разными соусами (любовь, героизм, альтруизм, сострадание, милосердие, вдохновение), он жаждет единственной цели, не брезгуя средствами. Все остальное не важно.

Имеющий уши да услышит.

Истина в нас.

Она в обнаженном человеческом теле. В смазке. В остром желании. В эякуляте и яйцеклетке, встретившихся в матке для продолжения рода. Но разве это призн а ют? Разве скажут открыто? Нет. Вооружившись замшелой моралью, выставят это в дурном свете и назовут естественное постыдным. Они внушают поколению за поколением, что воздержание – добродетель, а траурный черный цвет – главный цвет жизни. В эпоху галопирующего технического прогресса они по-прежнему трепещут перед своими богами и исправно приносят им жертвы, задабривая.

Откройте глаза! Проснитесь! Живите! Не чувствуя сожаления и тем более страха, со смехом сбрасывайте на землю траурные одежды и носите праздничные наряды во славу ЖИЗНИ! Она у вас одна и больше не повторится. НИГДЕ. НИКОГДА. Прочувствуйте это. Каждой своей клеточкой прочувствуйте. Сначала вам станет страшно. Вам покажется, что у вас вырвали почву из-под ног и вы летите в бездну, а потом вы примите истину и, может быть, измените свою жизнь.

Время еще есть.

Но его меньше, чем кажется.