Бездна
Шрифт:
Дело было в учительской перед уроками.
– Доброе утро!
Лена поздоровалась со всеми. Она заметила, что в секторе Проскуряковой вдруг умолкли и не ответили на приветствие, но это было дело обычное. Было бы странно, если бы было иначе.
– Hi! – Ирина Евсеева, учительница английского, пила утренний кофе. – Чайник горячий.
– Отлично!
Ирина красивая женщина. Есть что-то порочное в ней: в яркой улыбке, взгляде, фигуре, походке, в жизнеутверждающей чувственности и даже в модной ассиметричной прическе с челкой. Смешиваясь невидимыми флюидами с тонким французским парфюмом, в котором
Открытая и простая, Ира почти с каждым могла найти общий язык, но Проскурякову сотоварищи не переваривала органически – как и Лена. За словом она в карман не лезла, ее остренький язычок жалил больно, поэтому они с ней не связывались, а вот она, случалось, подшучивала над Штауб. Как она однажды сказала, с бабушкой Штауб нескучно.
Сделав себе кофе «три в одном» из пакетика, Лена села рядом с Евсеевой.
Та придвинула к ней варенье в маленькой баночке:
– Персиковое. Пальчики оближешь.
Лена попробовала.
– М-м-м… Вкусно!
– Мама сварила.
Между тем в учительской шел разговор о мужчинах. Участвовали в нем не все, проскуряковцы играли первую скрипку, а учитывая их взгляды на жизнь и то, что мужчин не было в комнате, стержнем дискуссии была следующая мысль: «все мужики козлы и бабники и нет никого хуже их». В общем, ничего нового. Пьяницы, сволочи, тряпки, снова пьяницы, – ни одного любящего, честного или хотя бы непьющего. Он не вписывался бы в созданный образ. Здесь, кстати, не рассказывают истории от первого лица, а роются в грязном белье родственников и знакомых, родственников знакомых, звезд отечественного и зарубежного шоу-бизнеса. Когда в сотый раз обсасывается до белых косточек какой-нибудь Петров или Сидоров, который ведет себя плохо, как то: пьет, ходит налево, кроет матом бедную женушку и время от времени даже прикладывает к ней руку, – в этот момент и рассказчица, и ее слушатели едва не захлебываются от радости и искреннего праведного негодования. Они стервятницы, бросившиеся на падаль. Чем хуже пахнет, тем лучше, и не важно, что кое-что создано их воображением и этого никогда не было в действительности.
Проскурякова, вещающая так, будто она глашатай истины в последней инстанции, в это утро была в ударе и снова чихвостила мужа племянницы, который, если ей верить, не интересовался ничем, кроме немецких авто, виски и проституток. Несмотря на то что все наперед знали, что она скажет, ее слушали с таким вниманием, будто слышали что-то новое. Кто не поддержит Галю в ее праведном гневе? Кто пресытился россказнями о подвигах ее родственника? Одни радовались, что в их личной жизни не все так плохо и на всякий случай готовились к худшему; другие – что не у них одних нет в жизни счастья.
– Вчера опять пришел в стельку пьяный! – сделав маленький глоток чаю и морща ярко накрашенные
– А как же ребенок? – Зоя Ивановна, учительница французского по прозвищу «Мадам не дам», выглядела взволнованно и даже испуганно.
– И что? – вскинула дряблые щеки рассказчица. – Чему он его научит? Пить и шляться по бабам? Может, хоть вырастет человеком без папы-учителя. Да и что теперь: жизнь в двадцать семь лет кончена? Ленка у нас девка видная, найдет себе нового и нормального.
– Кому она нужна с маленьким? Ты, Галя, о чем? – Мария Васильевна, дородная учительница начальных классов, высказала собственное мнение. Она была достаточно сильной и независимой, чтобы спорить с лидером партии, но не стремилась им стать. – Ты открой объявления! «Одинокая молодая женщина познакомится. Я симпатичная, хозяйственная, добрая… Воспитываю сына, дочь». Все к ним прям в очередь выстроились! Те, кто своих бросил.
– Пусть сначала ребеночек вырастет, – вставила робко Зоя Ивановна.
– А я бы дала ему по шее, быстро бы выучила! – бухнула Мария Васильевна, выставив перед собой мощные руки. – Пусть твоя Ленка даст мне его на время! Шелковым станет!
– Ты за своим приглядывай лучше, – съязвила Проскурякова. – А то залезет под чью-нибудь юбку, не испугается.
– Я ему залезу! Дам по морде, и все!
Она сказала это прежним увесистым басом, но, кажется, ее затронуло за живое. Было, о чем задуматься.
– Ой, ой, какие все умные и грозные! – с сахарной приторностью и издевкой молвила Галя. – Каждый мнит себя стратегом, видя бой издалека.
– А что? Я вообще и одна смогла бы, – уже более миролюбиво сказала Мария Васильевна. – От моего все равно никакого толку. Ему бы только телек с футболом и пиво.
– Вам рассуждать просто, у вас дочери пятнадцать лет, – сказала Штауб, дернув пергаментной головой а-ля царица Хатшепсут в двадцатом веке. – А если ребенок маленький?
– Некоторые очень даже неплохо пристраиваются и с ребенком, – сказала Проскурякова. – Клювиками не щелкают.
Она с намеком смотрела на Лену и даже развернулась корпусом в ее сторону.
Лена почувствовала себя так, будто ее облили грязью.
А той было мало, и она вывесила свою фирменную приторную улыбку:
– Леночка, а ты как думаешь? Есть жизнь после брака?
На Лену смотрели два глаза с красными нитками вен, а ниже висела сахарная улыбка.
– Вам должно быть видней, у вас опыта больше.
Упоминание о возрасте, пусть и в косвенной форме, вызвало эффект клюквы у Галины Проскуряковой, но она тут же взяла себя в руки:
– Милая моя, разве в этом дело? У нас глазки-то есть, все видим!
Это был уже не намек.
Лена не выдержала:
– И что же вы видите этими глазками?
Играя на публику, Проскурякова вскинула тонкие выщипанные брови и сказала с апломбом:
– Милочка моя, где ты выучилась так разговаривать?
– У вас.
– Да что ты? Скажи спасибо, что Сергея Ивановича здесь нет, а то ему было бы за тебя стыдно!
Это было сказано с тем расчетом, чтобы направить дискуссию в нужное русло, где можно будет в открытую высказать все, что давно копится.