Чтение онлайн

– Ты бы убила меня, если бы могла?

– Нет, я бы не смогла.

– И я. Послушай, я бы мог пожертвовать этой мертвой бесконечностью, если бы ты позвала меня.

– Куда бы я могла позвать тебя, дорогой?

Говоря это, я махнула рукой в сторону Дома писателей – пустого, разоренного, обесчещенного…

– Куда бы я позвала тебя? Что можно противопоставить мертвому бессмертию, если живое умерло много десятилетий назад?! Все, что у меня есть, этот демон, который зреет внутри меня с каждой минутой, и вероятнее всего, убьет при рождении… Это все, что мы в конце концов смогли дать миру. Все,

что я вынуждена тебе предложить.

Он пристально смотрел мне в глаза, как будто хотел что-то сказать, но мучительно сомневался. Потом опустил глаза, сцепил руки в замок и поднес указательные пальцы к губам – словно в последнем порыве скрыть за ними рвущуюся наружу правду.

– Этот демон… Этот ребенок… Соня, он и есть вакцина, которая сделает людей неуязвимыми к яду вампиров. Да, да, я все знаю – и про то, что ты искала нашу кровь, чтобы Лобовский взял ее за основу и разработал сыворотку, знаю, зачем провожал тебя в Бутово, я знаю про Давида. Кровь нашего ребенка и есть готовая вакцина, ничего не нужно изобретать! Смесь света и тьмы, она дополняет недостающими качествами оба вида. Если ты отдашь ребенка вампирам… Но ты же так не поступишь, правда? Так что, милая, мы все-таки сумели дать миру людей больше, чем ты думаешь.

Его губы исказились в мучительной гримасе, лишь отдаленно напоминая улыбку. Севе было больно! Ему было больно, потому что он только что подписал договор о капитуляции и обращенных, и древних. Он бросил вызов Рите и всем вампирам в ее лице. Этот выбор сделала не я его сделал Сева! Выбор, который позволит людям встать на ноги, принять бой. Выбор, благодаря которому, те, кто растет нам на смену, больше не побегут. Впредь люди никогда не будут бегать от вампиров, и прятаться в лесах. А еще он подписал себе смертный приговор – и знал об этом.

– Сева?

– Да, милая?

– Мы понятия не имеем, по каким законам суждено вращаться этому миру – не мы их устанавливаем. Но для себя мы решили, что хорошо, а что плохо?

– Мы решили.

Свет ненадолго погас, затем перед моими глазами снова воцарился знакомый пейзаж: поросшие камышом своды реки, розовеющие стены Третьяковской галереи за рекой и мой дом.

«Ну что ж, значит, это еще не все».

Поморщившись от боли, с которой я начала постепенно свыкаться, я перебралась в плот и медленно поплыла в сторону Терехово. Солнце играло на чистой поверхности Яузы, улыбались каменными сводами старинные особняки, небо сияло яркой весенней голубизной. Мне так казалось.

Добравшись до острова, я не спеша направилась к Храму. Первым делом мне нужно было увидеть Давида, я чувствовала, что у меня оставалось совсем немного времени. Подойдя к калитке со стороны Дома Притчи, я пересекла небольшой сад. Я не знала, где он сейчас, может быть, даже на занятиях, тогда я бы стала ждать его, не входя в помещение. Мне было душно, мутило, нижняя часть живота словно налилась свинцом, и хотелось сесть. Неожиданно, огибая деревянную стену сруба, я наткнулась на Елочку. Она бежала по тропинке в льняной робе – белокурая, голубоглазая, со смеющимся лицом.

– Она! Она! – бросилась ко мне девочка, обнимая за шею. Я расцепила ее руки, свела вместе и поцеловала маленькие пальцы. Она смотрела на меня зачарованно, словно получила неожиданный подарок.

–

Расскажи мне, где ты была?

Она схватила меня за руку и тянула к скамье, стоящей неподалеку под разросшимся кустом сирени. Мы сели, и Елочка, не спуская с меня глаз, ждала, когда я начну рассказывать о своих приключениях. Но у меня ком стоял в горле от одного ее вида. Больно терять кого-то одного из близких, но куда больнее терять их всех. Я смотрела в ее глаза и видела в них себя, видела своих подруг и сестру, всех, кто был до нее, и всех, кто от нее родится в будущем.

– Елик, милая, не мучай меня. Я так устала. Расскажи лучше, откуда ты бежишь?

– С занятий. Она, не могла бы ты со мной немного потренироваться? Мне кажется, я самая слабая из детей!

– Не страшно, ангел мой. Твоя сила не в крепких руках, твоя сила в мудрости, воле, в любви. Твоя сила – это Давид. Ты же знаешь об этом?

Вместо ответа она снова кинулась мне на шею и обняла.

– Знаю, знаю! Я обожаю Давида, не волнуйся! Ты нас одинаково любишь, скажи – одинаково?

Ее детское личико нахмурилось – она ждала ответ с серьезным лицом, и я знала, что ей движет не ревность. В ее чистом сердце неоткуда взяться этому чувству. Она искала подтверждения единства с ним, для нее было важно все, что объединяет их. Что бы это ни было, она с младенчества собирала полупрозрачные ниточки, из которых ткалась их общая судьба.

– Я люблю вас так, как никогда никого не любила. Я люблю не одинаково – а всегда вас двоих и не представляю одного без другого, – я поцеловала ее, убрала падающий на лоб льняной локон, и, взяв за руку, подняла со скамьи.

– Знаешь, где Давид? Отведи меня к нему.

Елочка побежала вперед вприпрыжку, дергая меня за руку, в легкой досаде от того, что я не успеваю вслед за ней. Подойдя к двери его комнаты, она неожиданно отпустила мою руку.

– Я не пойду, ладно? Знаешь, Давид какой-то странный сегодня. Я не понимаю его, и мне так грустно от этого…

Я отпустила ее, попросив найти Лобовского и передать, что буду ждать его в лазарете через час. Она поцеловала меня в щеку и убежала, как маленькая стройная лань, скрывшись между кустов и деревьев в дальнем конце сада. Некоторое время, я стояла у двери, не решаясь войти, прильнув пылающим лбом к ее белой, выкрашенной масляной краской поверхности. Затем приоткрыла ее и вошла в залитую солнцем комнату. Чукоча оторвал свою морду от могучих лап, навострил уши, посмотрел на меня и снова уткнулся носом в свою лежанку. Птицы в клетке что-то взволнованно зачирикали. Огромный рыжий кот спрыгнул откуда-то с верхней полки и подошел потереться о мои ноги. Давид сидел на полу, обхватив руками колени, прижавшись к ним лбом. Он даже не поднял головы на шум моих шагов.

Я подошла и села напротив, не зная, что ему сказать.

– Привет.

Он поднял на меня глаза – пронзительно синие сегодня, обведенные красной каймой от слез. Бледное осунувшееся лицо было словно вылеплено из воска, и лишь в тех местах, которыми он прижимался к ткани брюк, расплылись красные пятна.

– Давид, я достала то, что ты так хотел. Ты скоро сможешь выйти отсюда, ничего не опасаясь, ничем не рискуя. Ты сможешь уже очень скоро ввязаться в первую битву – все это уже почти случилось, слышишь?