Чтение онлайн

В подростковом возрасте они делали туда несколько набегов и заглядывали в черную тетрадь предка. Дневник Эрве был не такой интересный, и у них не было времени, чтобы исследовать его как следует. Бабушка почти все время была дома, и Лоренсия могла бы их застукать. Кабинет, лишившись хозяина, защищался сам. Невидимая преграда мешала доступу туда, и это объяснялось не только запретом для детей входить туда.

Эта комната производила сильное впечатление. Бени и Вивьян почувствовали еще сильнее, чем в роскошной ванной комнате, физическое присутствие дедушки. Жан-Луи де Карноэ оставался там даже после тридцати пяти лет отсутствия. В воздухе едва ощутимый запах померанца, его одеколона и остывшего табака, обкуренная трубка лежит в пепельнице, пресс-папье покачивается, промокашка на нем сохранила зеркальное отражение почерка, а кожаное кресло возле стола — оттиск пары крепких ягодиц.

Этот так давно умерший дедушка проявлял свое присутствие в комнате мелкими деталями, которые могли обнаружить только опытные

сыщики. Возле окна стояло кресло плантатора с подставкой для ног, оно так и осталось повернутым таким образом, чтобы, сидя в нем, можно было любоваться Морном, его излюбленным пейзажем. У стены — стойка для ружей с пустым гнездом, наверно, там стояло ружье, из которого вылетела пуля, убившая его на охоте. Самоубийство или неосторожность? Официально была названа неосторожность, но трудно поверить, что пятидесятичетырехлетний мужчина, для которого охота была страстью, о чем свидетельствует коллекция оружия и трофеев: оленьи рога, слоновьи бивни и отрезанная голова африканского бородавочника, набитая соломой, — и что такой охотник не умел держать ружье и случайно пустил себе пулю в сонную артерию. «Если только, — предположил Вивьян, найдя в палисандровом шкафчике бутылки старого арманьяка и изысканного виски, — если только он не был пьян!»

На стене над кожаным диваном висели старинные гравюры, виды Порт-Луи, маврикийской сельской местности XVIII века, сцены охоты или рыбалки и вымпелы английских университетов — память о молодости. Внимание привлекала старая увеличенная и потемневшая фотография замка с массивными башенками XVI века с надписью, сделанной от руки: «Старинный замок семьи Карноэ (Кот-дю-Нор). Фотография сделана моим отцом в 1903 году во время поездки во Францию». На переднем плане перед замком, который не принадлежал Карноэ со времен Революции, во весь рост стояла молодая женщина в широкополой шляпе и улыбалась фотографу. Эта фотография в хорошей рамке была бережно помещена на почетное место между окнами, это говорило о сентиментальной ценности, которую хозяин дома ей придавал. Сфотографированный во времена английской оккупации Маврикия, этот неказистый замок, затерянный на краю света, стал для семьи Карноэ с Индийского океана трогательным и бесспорным доказательством их принадлежности к Франции.

Только через много дней Бени и Вивьян осмелились к чему-нибудь притронуться в этой комнате, охраняемой тенями. Их особенно привлекала большая библиотека за стеклянными дверцами, с бежевыми шелковыми занавесками внутри, с полками, на которых в основном были книги по экономике, агрономии, бухгалтерии, а также подшивка, по меньшей мере за сто лет, газеты «Ле Сернеен», издаваемой с 1832 года Адрианом д'Эпинеем [22] , который был другом предка Эрве де Карноэ.

Бени листает первую подборку «Ле Сернеен» за 1832 год, первый номер за вторник, 14 февраля. Девиз газеты «Свобода без разрешения» задает тон четырем страницам по две колонки, которые будут приходить к подписчикам по вторникам и пятницам по цене три пиастра за квартал с предоплатой. Перед глазами мелькают полтора столетия. И вот она уже не Бени в мини-юбке, которая два раза в год перескакивает из Европы в Индийский океан, а девушка прежних времен, одетая в муслин и оберегающая свою кожу от солнечных лучей под зонтиком. Здесь загорелые лица, мягко говоря, неуместны, никто не может появиться на балу с индюшачьими пуками на носу. Под варангом своего дома в Морн-Брабане, построенного ее прадедом Франсуа-Мари («Гермиона» еще не была построена), она сидит и листает страницы дневника, который повествует о неведомом ей мире. Миллионы волн отделяют ее от родины, от Лондона и Парижа, которые сверкают в ее воображении, особенно Париж, поэтому она так любит бывать в Порт-Луи, когда прибывают большие французские корабли, бриги, корветы, фрегаты, их высокие рангоуты качаются вдали, из переполненных шлюпок высаживаются пассажиры, выгружаются товары и даже коровы с лошадьми, измученные долгим путешествием. …Французский бриг «Нинон» на ремонте… Капитан «Гармонии» Лулье прибыл с Мадагаскара расстроенным, в Воэмаре ему отказались выдать разрешение на погрузку быков… Назначен аукцион слегка подпорченной партии бенгальского риса с корабля «Бетси». 7-го числа будут продавать свежий шпик из Ирландии, вино из Монферрана — блан-де-грав, шабли в бочках и фронтиньян в бутылках, а также седла, сбруи, прозрачные свечи, белье для негров и матросов, батистовые платочки и хорошие огородные семена нового урожая, прибывшие из Нанта… Остается 3 или 4 каюты на борту роскошного корабля «Каролина» (построен из тикового дерева, 500 тонн водоизмещения, капитан Фьюсон), который 20-го числа отправится в Лондон, с остановкой на мысе Доброй Надежды. Для пассажиров созданы идеальные условия.

Бени перелистывает страницы частных объявлений…Мсье Дюфо извещает общество, что дает уроки игры на скрипке, пения и аккомпанемента… В дом 13 по улице Кордери требуются хороший повар с рекомендацией от уважаемого человека и хорошая кормилица к двухмесячному ребенку. Продается… фаэтон с откидным сиденьем для кучера, хорошая корова из Англии с шестимесячным теленком, только что прибывшие на «Каролине». Раб стоимостью 1000 пиастров… 24 декабря в 11 часов утра вдова мадам Женой при посредничестве мсье Боннефена будет продавать с аукциона 14 рабов. Самому старшему 49 лет, самому младшему7 лет. 6 женского пола и 8 мужского [23] .

В том же 1832 году на Маврикии, который уже двадцать два года находится под властью Великобритании, поднимается бунт против правительства в Лондоне, которое направило к ним чиновника из Общества против рабства. Этот уполномоченный Джон Джереми за свою непреклонность уже был изгнан с Антильских островов колонистами из Сент-Люси. Его прибытие на Маврикий 3 июня 1832 года вызывает всеобщую забастовку, которая парализует остров на сорок дней и ночей, пока английский губернатор сэр Чарльз Колвил не распорядился отправить Джереми назад в Лондон, чтобы восстановить порядок.

Земледельцы не были против уничтожения рабства, они требовали компенсацию, которая избавит их от краха. В итоге они ее получат.

«Ле Сернеен», орган сопротивления лондонским решениям, только об этом и писала. Номер от 27 марта, обведенный черной траурной рамкой, заявляет: «Наша газета объявила траур не по королю или принцу, а по колонии, которая погибнет, если приказ, только что прибывший из Лондона, будет исполнен!!!» Эрве де Карноэ имеет всего пятнадцать рабов, он аплодирует. Он никогда не был жестоким хозяином, это не о таких, как он, Джереми писал доклады в Лондон. И его не волновал закон от прошлого года, запретивший держать рабов на плантациях в кандалах, а также наказывать провинившихся предметами, причиняющими телесные повреждения: для этого вполне хватит многохвостой плетки. В семье Карноэ все гуманны. Рабов не хлещут даже многохвостой плеткой. Их вполне прилично кормят. Вот поэтому они не убегают. Вот поэтому после отмены рабства они просят оставить их на поселении.

Вот почему Эрве де Карноэ, пятый предок Бени, подписался на «Ле Сернеен» и разделяет ее гнев. Этот граф де Карноэ, внук того самого молодого бретонского аристократа, который первым приехал на Маврикий, очень хорошо помнил, что в 93-м пятерых членов его далекой семьи жестоко гильотинировали, и они могли бы подписаться под письмом, которое только что опубликовал его друг Сальг, проживающий в Саванне: «Я в восторге от тех, кто призывает обращаться с неграми как со своими соотечественниками и при этом обращаются со своими соотечественниками, как не обращаются даже с неграми. Если бы я не слышал, как любовь к неграм проповедуют среди эшафотов, на которых текла кровь белых, я бы еще верил в филантропию».

И конечно же, рукой Эрве были обведены карандашом две колонки в газете: одна то ли с настоящим, то ли с фальшивым письмом, которое явно его рассмешило, а вторая — это отдел происшествий.

Письмо, написанное рабом, было адресовано мистеру Томасу Фовеллу Бакстону, члену парламента, который проживает в Англии.

Ривьер-дю-Рампар, 27мая 1832 года

Мсье,

Я слышал, что вы являетесь большим другом чернокожих рабов и желаете им только добра. Это придает мне смелости изложить вам мою ситуацию и просить вашего участия, чтобы ее улучшить.

Мне 110 лет. Уже 40 лет я не работаю, но я ем и много пью. Мой хозяин каждый день выдает мне порцию риса и мой привычный стакан арака. По его приказу для меня выстроили небольшую хижину рядом с сахарным заводом. Мне дозволено брать в сарае у плотников обрезки дерева и стружку, благодаря которым я развожу огонь и готовлю себе еду. Вот так целыми днями я сижу рядом с огнем, весь в дыму, и распеваю мозамбикские мелодии, сам себе аккомпанируя на бобре.

В 1826 году, во время переписи населения, у меня было два друга, которым тоже было за 100 лет. Но теперь они уже умерли, а с молодежью я общаюсь мало. У меня здоровые ноги, глаза и желудок и, кроме согнутой годами спины, нет других недугов. Но вы понимаете, что я не такой счастливый, как ваши крестьяне в Англии, ведь они пользуются полной свободой. Если бы вы на ферме Вашей Светлости смогли обеспечить мне маленькое теплое местечко, где ничего не надо было бы делать и где я жил бы не хуже, чем здесь, то есть с крышей над головой, накормлен, одет и подогрет на мой вкус, то с вашей стороны это был бы красивый акт филантропии.