Чтение онлайн

— В каком-то смысле, мне кажется, тебе повезло, — объяснял Вивьян. — Твои родители странные, но я бы охотно поменял их на своих, нормальных просто до жути. Моя мать невыносима. Мелочная, пропитанная снобизмом маньячка. Она постоянно доводит отца ни за что, а он озлобляется. Он никогда не смеется, засыпает сразу после ужина, встает на рассвете, целый день пропадает в Порт-Луи и возвращается с траурной физиономией, стиснув зубы. Он чуть-чуть расслабляется, только когда садится в самолет, чтобы лететь на Реюньон или на юг Африки. У него там все больше и больше дел. Мы, дети, никогда не можем с ним поговорить. Или у него нет времени выслушать нас, или он нас ругает. Он обращается с нами как с кретинами, при малейшей плохой оценке обещает нам жалкое будущее возделывателей батата на Родригесе. Но пусть уж лучше он нас ругает, чем слышать, как они скандалят с матерью. Какие пакости он говорит, ты не представляешь. А она мстит ему за это. Она нашла гениальный способ мстить ему: она моет. Она моет все, что попадет под руку. Везде ей мерещатся грязь и микробы. Она заставляет

служанок дважды в День принимать душ, она проверяет их уши. По ее приказу они кипятят воду, которой моют посуду, надевают хлопковые перчатки, вытряхивая простыни. Она запрещает входить в помещение, когда достает белье из стиральной машины, чтобы никто не заразил его. На днях она опозорила мою сестру Летицию, та в своей комнате положила в ящик грязные трусы и забыла про них. Мать влетела в гостиную как фурия, держа пальцами эти трусы. В гостях у Летиции были друзья, вместе они слушали диски. Мама сунула ей в лицо эти трусы: «Может, объяснишь мне, что это значит?» Летиция покраснела и заплакала. В этот момент я подумал, что она собирается ее съесть. А знаешь, что она со мной сделала? У меня была подружка-индианка, Рани, ты наверняка ее видела, худенькая такая, длинноволосая, симпатичная девочка, умненькая и смешная, — нет, Бени, у меня никогда ничего с ней не было, клянусь тебе! — она просто учится в «Альянсе», мы там и познакомились. Короче, Рани развлекала меня, она мне нравилась. Однажды мы зашли домой, она захотела пить, и я налил ей фруктового сока. Мы спокойно сидели себе под варангом, и тут появилась моя мать. Когда она увидела Рани, она позеленела. Она подозвала меня и говорила так, что Рани все слышала: «Это что еще такое?» — «Что, мама?» — «Теперь ты приводишь индианок в дом своей матери?» Я попытался объяснить ей, что Рани очень воспитанная, что мы вместе учимся, что ее отец — банкир. Я сказал, что она хотела пить и я предложил ей стакан и что она скоро уйдет. Она знать ничего не хотела. Я старался говорить потише, чтобы Рани не обиделась. Но мать нарочно говорила все громче и громче, а потом начала визжать, что она теперь не хозяйка даже в своем доме и что если мы хотим ее отсюда выжить или хотим ее смерти, то так и надо сказать. Когда я вернулся под варанг, Рани уже не было. Она все слышала. На следующий день она сказала мне: «Думаю, нам лучше не встречаться. У меня дома было бы то же самое. Если бы ты пришел к нам, папа устроил бы скандал».

Если говорить о моих родителях, то самое тяжелое — это то, что их месть набирает силу. Каждый мстит за месть другого. Чтобы наказать мать за маниакальную чистоплотность, отец заставляет ее вместе с ним совершать вечернюю пробежку вокруг солеварен. Он знает, что ее это приводит в ужас. Но нарочно делает это. Он говорит, что это поможет ей сбросить вес. Чего там сбрасывать? Она и так царапает ванны, ты знаешь. Он убедил ее, что она будет медленнее стареть, если будет двигать жопой. И она следует за ним, скрипит, но бежит. Больше часа, рысцой, по его следам. Она истекает потом, когда возвращается, сердце колотится, и выглядит она лет на десять старше.

Самое удивительное, что иногда мне ее жалко, а иногда я на нее жалуюсь. Правда в том, что они не созданы для совместной жизни, но они никогда не расстанутся, потому что их склеила эта ненависть, спаяла сильнее суперклея, который вырывает кожу на пальцах, если ты имел несчастье сжать каплю. И что еще ужаснее, так это знать, что от этого греха ты и родился, и чувствовать, как в тебе пожирают друг друга эти две половины, которые никогда не притрутся друг к другу, но они уже имели неосторожность воспроизвести тебя.

У твоих родителей, по крайней мере, хватило мужества каждому жить своей жизнью. Они доставили тебе наименьшую боль. Твоя мать тронутая, согласен. Твой отец, как говорит мой папа, всегда был и всегда будет человеком, которому на всех начхать, но ты знала их вместе только влюбленными. А у меня нет даже воспоминания о том, что родители любили друг друга. Они, наверно, плевали друг другу в лицо над моей колыбелью.

И все-таки я их люблю. Тут ничего не поделаешь: я их люблю. А знаешь, как тяжело иметь родителей, к которым нельзя обратиться, как будто они иностранцы, и тем не менее любить их».

Это не Лоик де Карноэ принял решение разлучить двух кузенов после скандала в хижине, который Тереза упорно продолжала называть «мерзостью». Честно говоря, происшествие в этой проклятой хижине не казалось ему такой уж мерзостью. Эти двое детей были слишком молоды, чтобы изображать животное с двумя спинами; по этому поводу можно еще многое сказать, и, конечно, никто от этого не отказывался. Вместе с тем он испытывал определенную гордость оттого, что его сын вел себя как настоящий маленький самец. Это его даже успокаивало, ведь, на его взгляд, Вивьян был несколько женственным. Утонченная красота, изящные движения, артистические вкусы выводили Лоика из себя, а особенно эта мечтательность, в который тот вечно пребывал, — когда к нему обращались, он даже вздрагивал. В этом утонченном создании, таком далеком от его собственных вкусов, он не признавал своего малыша.

Вивьян был единственным из его сыновей, кто не рвался с ним на охоту. А если иногда и снисходил до этого и сопровождал гостей в горы, то там праздно шатался и упорно не проявлял интереса к делу. На наблюдательной вышке он валялся с книгой, а это не создавало хорошей репутации.

Лоик считал, что у сына ненормальные склонности: эта страсть к пианино, на котором тот самостоятельно научился вполне сносно играть, его утонченный

вкус к форме и цвету, к тканям и украшениям, его склонность к режиссуре — все это ценили на праздниках в колледже, но Лоик считал все это придурью, свойственной девицам. Когда он видел, как Тереза и Вивьян составляют букет или склоняются над образцами тканей, выбирая цвет занавески, вместо того чтобы Вивьяну орудовать инструментами или смазывать ружье, он обвинял жену в том, что она делает из сына мокрую курицу.

Теперь Лоик зауважал Вивьяна. Тот не посрамил себя, и нечего раздувать скандал из-за того, что он запрыгнул на свою кузину. Бени стала очень симпатичной мордашкой, сейчас он это заметил, и ничего удивительного нет в том, что она зацепила его мальчика. Не его самого, конечно, маленькие темнокожие метиски интересовали его куда больше, чем блондинки из его клана, но мужчина мужчину всегда поймет.

Во всей этой истории его бесило только то, что именно Тереза застала этих двух дурней. Вивьяну следовало быть осторожнее. Разве Лоика заставали, когда безлунными ночами он развлекался на пляже Тамарена? Итак, если он и счел необходимым задать Вивьяну взбучку после той, что ему устроила мать, то это скорее для того, чтобы успокоить разгневанную Терезу, а вовсе не потому, что был по-настоящему рассержен.

Но Терезу не так-то легко разоружить. Вивьян огорчил ее, но Бени стала настоящим объектом ее злобы. Прежде всего она хотела уязвить именно ее. И поскольку она чуяла, что между подростками нечто большее, чем простое физическое влечение, в это открытое место она и нанесла удар. Они неразлучны? Ну что же, мы их разлучим.

Предъявив посредственные оценки Вивьяна, ей не составило труда убедить Лоика в необходимости отправить мальчика в хороший колледж в Южной Африке, где его наконец научат жизненным ценностям: дисциплине и работе. Южноафриканская система образования славилась умением делать настоящих мужчин, и самое время укрепить вялый характер Вивьяна. Там будет все по-другому, не то что у ирландских братьев в Керпипе, где с учениками обращаются слишком мягко, в соответствии с девизом «Смирным духом к высшим целям».

Что до Бени, то ее надо срочно остановить на пути порока, и почему бы не доверить это тетушке Эде, которая управляет во Франции доминиканским пансионом для девушек?

Ненависть и жажда мести сделали Терезу хитрой и почти умной. Ей удалось запугать и Морин, и свою свекровь, расписывая опасности, которые подстерегают Бени, если ее не защитить от ее же собственных инстинктов. Только пансион, утверждала она, поможет миновать волнения юности без тяжких последствий. Не взять на себя эту тяжелую ответственность, учитывая, что ее отец отсутствует, было бы преступлением. Не отступая ни перед чем, она не хуже пугала огородного устрашала тем, во что, по ее мнению, может превратиться на Маврикии Бени, воспитанная бабушкой, которая уже не так молода, слишком снисходительна к ней или слишком чиста, чтобы видеть зло там, где оно есть. «Скажите честно, мама, могли вы представить себе, что Бени и Вивьян могут вытворять то, что я видела?» Ох, уж она знавала таких девиц, как Бени, которых упустили, и они стали несчастными матерями-одиночками, жалкими потаскухами или и того хуже. И потом, жить во Франции в пансионе — это не море выпить. Живя у Эды, Бени останется в семье, а на каникулах будет сюда приезжать.

Тереза знала, что, говоря с мадам де Карноэ о Франции, она разжигала тайную страсть старой дамы и что перспектива дать внучке истинно французское образование должна ее утешить и скрасить душевную тоску от того, что она будет видеть ее только на каникулах.

Расчет Терезы был точен — мадам де Карноэ сдалась. Бени, для которой она готова сделать все, она подарит то, о чем всю жизнь мечтала, — Францию. Эта Франция, которую она знала только по рассказам и глянцевым фотографиям в толстых подписных журналах, всегда расцвечивалась в ее воображении, как тысячецветный калейдоскоп. Франция — это крепостные стены Сен-Мало и крепдешиновые платья от «Нины Риччи», «Сюркуфа» и «Коко Шанель», это сверкающие призраки Версаля и мускат Фронтиньяна, особо нежный летними вечерами, это рыцари Круглого стола на турнирах Пяти наций, это Жанна д'Арк, благоухающая Шале Маром. И еще это розовое шампанское, струящееся по голубым крышам дворца Инвалидов, и Мольер за рулем «пежо» — роскошь для Маврикия! — это «Аполлон Беллакский» на виноградниках Романе-Конти и морской пейзаж Шарля Трене, это отец Фуко и старшая дочь Церкви на светских приемах в Опере, это Эльзас и Лотарингия, чай от Клэриджа и шпили собора в Шартре. Это победа при Гран Пор [14] , Саша Гитри в костюме цвета тулузских фиалок, это улыбка реймского ангела и бессмертная бородка Виктора Гюго на арках Мон-Сен-Мишель, где морской прилив поднимается со скоростью галопирующей лошади, это глупости Камбрэ и анжуйское блаженство, это медленный прощальный вальс ласточки над Фонтенбло. Франция — это культура, ум, роскошь, красота, величие. Все, что приходило из Франции, было хорошо и красиво. Все прекрасно это знали, даже на рынке торговцы гуавой утверждали, что китайские фрукты — превосходного качества, но гуавы-из-французского-Китая — наилучшие. И Франсуаза де Карноэ заулыбалась, представляя отъезд Бени, потому что уже видела, как с гордостью будет говорить подругам: «Моя внучка Бенедикта учится во Франции».