Чтение онлайн

Открыв глаза, Николай не сразу понимает, что с ним и где он находится. Все вокруг залито ярким светом. Из-за края трещины выглядывает мохнатый от протуберанцев Канопус, освещая корявые изломы каменной пасти, крепко держащей его в своих челюстях. Взгляд на часы все ставит на места - до красной черты осталось двести тридцать минут.

Николая крайне удивляет то, что, находясь в подобном положении, он смог спокойно уснуть на девять часов. И даже увидеть сон.

"Молодец, Николай Петрович.
– Он мысленно пожимает свою мужественную руку.
– Только очень сильные люди спят в ночь перед

казнью. Твоя ночь прошла, и ты здорово проспал ее. Теперь для тебя пришло утро".

"К чему эта бравада?
– Скользит параллельная мысль.
– Твое время отмерено и уже совсем скоро ты самым вульгарным образом задохнешься".

"Нет, стоп, - обрывает он себя.
– Не умирай, пока живешь, говорили древние, а они были мудрыми людьми. Не умирай, пока живешь. Не умирай..."

Но даже эта жизнелюбивая мысль течет сонно и лениво. И что-то никак не вяжется в окружающем мире. Что-то не на месте, не так. Но что именно?

И этот сон. Странный сон ему приснился. Николай глянул вниз. В ста пятидесяти метрах под ним отчетливо белел прямоугольник входа. Николай, внимательно всматриваясь в него, попытался вспомнить детали сна. Но память слепо скользила по поверхности, на которой лишь изредка всплывали смутные, непонятные образы. И от всего увиденного оставалось только ощущение довольно долгого пребывания - во сне, конечно, - за этой закрытой дверью. Он еще раз посмотрел туда и наконец сообразил, что не может сейчас видеть этот люк. Ведь проспал он девять часов, а Канопус должен был подняться в зенит, то есть показаться из-за края трещины, лишь через неделю.

"Странно, очень странно. Как меня угораздило ошибиться на столько? Что-то пропустил в расчетах? Маловероятно. Надо бы проверить еще раз.
– И тут же обрывает себя: - Не успеть".

Осталось три часа, и он чувствует, что дышать стало труднее. Автомат уменьшил подачу воздуха.

"Экономит, - с грустью думает он, - чего уж тут экономить... Э-э, нет, шалишь. Куда спешить? Все равно не опоздаешь".

Время течет теперь для него толчками, в такт глухим, отдающимся в ушах ударам сердца, и кажется - даже Канопус, неподвижно замерший над головой, пульсирует вместе с ним. Дышит Николай часто и с хрипом.

"Наслаждаться уже нечем".
– Он хочет улыбнуться, но чувствует, что вместо этого рот кривится неприятной ухмылкой. Перед глазами вспыхивают и медленно кружатся неяркие светящиеся точки. Легкие с натугой втягивают последние жалкие остатки кислорода.

"Эх, сейчас бы вдохнуть. Один только хороший вдох", - с отчаянием думает он.

На мгновение что-то закрывает свет. Но лень поднять голову, да и нет сил это сделать.

– Эй, ты долго собираешься там висеть?

Голос Свена с трудом пробивается сквозь непрерывный звон в ушах. Николай медленно, весь сосредоточившись, поднимает голову и видит неподвижно застывшую на краю фигурку в скафандре.

"Слуховые и зрительные галлюцинации..." - мысль тяжело ворочается в вязком, как манная каша, черном месиве небытия.

– Да с тобой что-то не то. Подожди, я сейчас...

"Откуда он здесь взялся? Ведь он должен быть... И все-таки..." разрывая липкую паутину, опутавшую мозг,

продирается надежда.

"Будем жить!" - беззвучно шепчут губы, и сознание гаснет.

"Интересно, всем перед смертью снятся сны о спасении?" - первым делом подумал он, тяжело приоткрыв глаза и видя склонившееся над ним широко улыбающееся лицо Свена.

– Наконец-то. Ну и крепко же ты сидел, - доносится, как сквозь вату, его басок, - я тебя еле выгрыз оттуда.

А Николай с наслаждением вдыхает свежий чистый воздух, до отказа наполняя им легкие. И с каждым вдохом втекает в него все больше и больше уверенности в том, что это реальность.

– Откуда вы взялись? Почему так рано?

– Ничего себе "рано", - хохотнул Свен.
– Слышишь, Та, он говорит, что мы рано явились. А мне показалось - в самый раз.

– Я не о том, - улыбается Николай.
– Вы ведь должны были вернуться через неделю.

– А мы так и вернулись, - ровно через неделю, час в час.
– Улыбка словно бродит в светлой, всклокоченной бороде Свена.

– Вы что же, хотите сказать, что я просидел в этой проклятой трещине неделю?

– По показаниям скафандра, ты был вне модуля двадцать четыре часа, тихо говорит Такэо.
– Мы никак не могли понять, что ты делал в модуле шесть дней. Только один выход.

– Я застрял в трещине ровно через четыре часа после вашего старта, закрывая глаза, произнес Николай.

Улыбка затерялась в бороде Свена. Такэо повернулся и вышел. Наступило молчание. Быстро вернувшийся Такэо нарушил его, обращаясь почему-то к одному Свену:

– Он действительно покинул модуль за сто шестьдесят восемь часов до нашего возвращения и больше в нем не появлялся.

На этот раз молчание длилось гораздо дольше. Николай поднял голову и сел.

– По-моему, за тем люком, что на дне... по-моему, там действительно база. Вы видели?

– Ты хочешь сказать - штучки со временем?
– Такэо, прищурившись, посмотрел на Николая.

– Да. Больше это объяснить нечем. Живых существ там, вероятно, нет, но мозг, управляющий базой, действует. Он уловил биоизлучение моего мозга, каким-то образом понял суть, скапсулировал время в окружающем меня пространстве и растянул его. Это как раз те девять часов, что я спал. Посчитайте, сколько нужно времени, чтобы Канопус, который был у горизонта, когда я начал спуск, поднялся в зенит?

– Сто шестьдесят пять часов, - подал голос Страус.

– Страус, - обрадовался Николай, как самой близкой душе, - не в службу, а в дружбу, приготовь кофе.

– Кофе готов!
– Экраны светились розовым, Страус улыбался, а на выдвинувшемся столике стояли три дымящиеся чашечки крепкого черного кофе. Кают-компания тут же наполнилась его волшебным ароматом.
– Я знал, что первым делом ты попросишь именно кофе, - доверительно сообщил он.

Страусом называли мозг корабля. В этой сложной биокибернетической системе почти не было электроники, но по старинке его официально величали электронным мозгом управления, сокращенно ЭМУ, а какой-то шутник окрестил его Страусом в честь австралийского тезки. Это имя прижилось на всех кораблях Солнечной системы. К нему привыкли, и каждый экипаж по-своему любил своего Страуса.