Чтение онлайн

Мистер Пэйнсвик внимательно посмотрел на него. Было непохоже, что мистер Бьюмарис бредит, но не оставалось никаких сомнений в том, что он серьезно заболел. Мистер Пэйнсвик заговорил тем тоном, каким успокаивают не поддающегося лечению больного:

— Я думаю, сэр, будет лучше всего, если я поеду с вами.

— Я уже сказал тебе, что ты мне не нужен. Можешь взять выходной.

— Я не могу, сэр, быть спокойным, — ответил мистер Пэйнсвик, для которого выходные были настоящим кошмаром, так как он не мог отделаться от видений, как его помощник подает мистеру Бьюмарису плохо вычищенное пальто, совсем забывает начистить сапоги и, что хуже всего, не замечает грязного пятнышка на его безукоризненных панталонах.

— Если я могу сказать, не обидев вас, сэр, вам нельзя ехать одному!

— А

если я могу сказать, не обидев тебя, Пэйнсвик, — ответил мистер Бьюмарис, — ты глуп сверх всякой меры! Я готов признать, что ты содержишь мою одежду в идеальном порядке, — я бы выгнал тебя, если это было не так, — и что твой секрет чистки моих сапог до такого блеска — секрет, который ты так ревностно охраняешь, — вполне оправдывает твое жалованье, но если ты воображаешь, что я не в состоянии одеться без твоей помощи, твоя склонность к самообману, должно быть, еще больше, чем я предполагал! Только случайно — а в основном, чтобы тебя потешить! — я позволял тебе брить меня, надевать на меня пальто и подавать галстук. Но я никогда не позволял тебе, Пэйнсвик, диктовать мне, что мне следует носить, как мне причесываться, и не позволял тебе вымолвить ни слова — ни звука! — пока я завязываю этот самый галстук! Я прекрасно обойдусь без тебя. Но ты должен положить столько галстуков, чтобы мне хватило на всякий непредвиденный случай.

Мистер Пэйнсвик проглотил эти оскорбления, но сделал еще одну, последнюю попытку.

— Ваши сапоги, сэр! Как вы будете их снимать?

— Очень просто, — сказал мистер Бьюмарис. — Какой-нибудь слуга на постоялом дворе их с меня снимет.

Мистер Пэйнсвик застонал.

— Грязными руками, сэр! И я один только знаю, как трудно убрать грязный отпечаток с ваших сапог, сэр!

— Я велю, чтобы он надел перчатки, — пообещал мистер Бьюмарис. — Не упаковывай мои бриджи: я еду в клуб сегодня вечером. — И добавил, может быть, чтобы смягчить свою грубость: — Не жди меня, ложись, но разбуди меня завтра утром в пять!

Мистер Пэйнсвик ответил голосом, дрожащим от сдерживаемого чувства:

— Если, сэр, вы желаете обойтись без моих услуг во время путешествия, я, конечно, не смею критиковать вас, я также не смею показывать мои чувства, каковы бы они ни были. Но ничто не заставит меня, сэр, лечь в постель до того, как я уложу вас, сэр, или не уделить необходимого внимания вашему платью!

— Как хочешь, — сказал мистер Бьюмарис равнодушно. — Я не собираюсь мешать твоему намерению становиться ради меня мучеником!

Мистер Пэйнсвик ответил ему только взглядом, полным боли и упрека, потому что как он позже признался Брау, он боялся, что голос его выдаст. Он сказал Брау, что подумает, нужно ли ему оставаться в услужении у человека, который совершенно не разбирается в том, что должен делать хозяин, а что — слуга. Брау, прекрасно понимая, что ни за какие коврижки мистер Пэйнсвик не бросил бы мистера Бьюмариса, выразил ему в соответствующих случаю словах свое сочувствие и достал бутылку не самого лучшего портвейна из запасов мистера Бьюмариса. Лекарственные свойства портвейна, смешанного с джином в разумных пропорциях, возымели вскоре свое благотворное действие на душевную рану мистера Пэйнсвика и, заметив, что ничто так не приводит в норму, как стакан хорошего вина, он стал обсуждать вместе со своим закадычным другом и соперником все возможные причины, которые могли бы вызвать странное и неприличное поведение мистера Бьюмариса.

Мистер Бьюмарис, между тем, пообедав у Брукса, пошел по Сент-Джеймс-стрит до Райдер-стрит, где был расположен клуб, который посещали все сливки общества. Таким образом, когда поздним вечером Бертрам Тэллент вошел в игорный зал клуба, сопровождаемый своим покровителем лордом Айвенго, мистеру Бьюмарису представилась чудесная возможность оценить тот способ, которым молодой предприимчивый родственник мисс Тэллент предпочитал проводить время в Лондоне.

Два обстоятельства привели к тому, что Бертрам решил посетить клуб. Первым было известие о том, что несомненный победитель Бесстрашный-и-Славный не выиграл забег, вторым — появление среди счетов, валяющихся на

туалетном столике, банкноты в двадцать фунтов. Бертрам в течение нескольких минут сидел, тупо уставившись на нее и даже не пытаясь понять, откуда она взялась. Он только что перенес ужасный удар, потому что убедил себя в том, что Бесстрашный-и-Славный обязательно выиграет, и не задумывался всерьез о том, как встретит своего кредитора в Таттерсале в понедельник, если лошадь проиграет. То, что теперь он вообще не сможет с ним встретиться, потрясло Бертрама, у него заболела голова от дурных предчувствий, и перед его глазами стояло видение тюрьмы, где он, без сомнения, проведет остаток своих дней, так как он не мог себе представить, чтобы его отец поступил как-нибудь иначе, чем вычеркнул бы имя своего беспутного сына из памяти и запретил бы всякое упоминание о нем среди домашних.

Он не мог прийти в себя после этого последнего, самого сокрушительного удара, поэтому позвонил в колокольчик и попросил официанта принести бутылку бренди. Затем ему вдруг пришло в голову, что прислуге были выданы указания не снабжать его спиртным, если он не заплатит наличными. Покрывшись темным румянцем, он сунул руку в карман и вытащил пригоршню последних оставшихся у него монет. Бросив одну на стол, он сказал:

— Принеси бренди, черт побери, а сдачу оставь себе!

Этот поступок немного снял его напряжение, а первый бокал бренди, который он проглотил, произвел на него еще более ободряющее действие. Он вновь взглянул на двадцатифунтовую банкноту, все еще зажатую в руке. Он вспомнил, что Толстячок говорил ему, что в Клубе избранных минимальной разрешенной ставкой у игроков было двадцать фунтов. Это было слишком необычное совпадение, чтобы его не заметить. Второй бокал бренди убедил его в том, что в его руке находилась последняя возможность спастись от неминуемого краха и позора.

Так как он не умел пить неразбавленное бренди, ему пришлось перед выходом проглотить что-нибудь послабее в виде бокала портвейна. После этого он несколько протрезвел, а пройдя пешком до Лонг-Отеля, почувствовал необходимость съесть порцию котлет и запить их знаменитым рейнвейном Куинсбери. После этого он решил отдать себя в руки Судьбы. Он поставит свои двадцать гиней на карту, выбранную наугад: если он выиграет, это будет знаком, что удача, наконец, вернулась к нему, и он будет играть, пока не выиграет сумму, чтобы заплатить все свои долги; если он проиграет, то будет в ненамного худшем положении, чем теперь, и в крайнем случае, как он решил, он сможет покончить с собой, перерезав себе горло.

Когда Бертрам и лорд Айвенго вошли в игорный зал клуба, мистер Бьюмарис, бывший банкометом, только что закончил игру и сбросил колоду на пол. Он поднял глаза, и официант положил перед ним новую колоду. Все завсегдатаи клуба были охвачены азартом игры. Лишь один из них — лорд Петершэм — сидел с отсутствующим видом.

«Ну и Петершэм! — подумал мистер Бьюмарис. — Нашел время мечтать!»

Лорд Петершэм, рассеянно взглянув на лорда Айвенго, нахмурился, пытаясь вспомнить, где он уже видел это лицо. Если он и заметил незнакомого юношу в священных стенах клуба, он никак этого не показал. Мистер Уоркворт уставился на Бертрама тяжелым взглядом, а потом посмотрел на банкомета. Лорд Флитвуд поморщился, налил себе бокал вина и тоже взглянул на Несравненного.

Мистер Бьюмарис велел официанту принести ему еще бутылку бургундского. Одно только его слово, и незнакомцу пришлось бы откланяться, пытаясь сохранить наиболее достойный вид. Чувствовалась напряженность: юношу могли сильно унизить, а этот молодой дурак Айвенго вряд ли решится загладить скандал. Скорее всего, он поспешит присоединиться к тем, кто смешает его нового друга с грязью и поставит несчастного Бертрама в невыносимое положение.

Лорд Айвенго, найдя места себе и Бертраму за игорным столом, стал, как было принято, знакомить Бертрама с соседями. Одним из них был Флитвуд, удостоивший Бертрама коротким кивком, тут же переведя свой взгляд на Несравненного; второй, как и большинство мужчин в зале, был готов принять любого друга Толстячка без колебаний. Один из пожилых членов клуба сказал что-то вполголоса о детях и молокососах, достаточно громко, чтобы его услышали.