Чтение онлайн

Из-за угла неожиданно вывернулась грузовая машина; шофер резко затормозил и выругался.

– Вот так и на войне. Только забудь об осторожности - и сам погибнешь, и товарища загубишь. Эй, ты! Пьян, что ли?..
– крикнул он на раскрасневшегося, как медь, шофера грузовика с упавшим на лоб спутанным чубом.
– В такую пору не пьют даже горькие пьяницы!

– Как знать, сынок, что тебя ждет впереди?
– тихо проговорил старик. Есть такая поговорка: человек предполагает, а бог располагает... Хорошо, если бы твои слова сбылись.

Мысли шофера все еще

были заняты грузовиком, с которым едва удалось избежать столкновения. Не расслышав как следует старика, он спросил:

– Что вы сказали, уста?

Устремив печальные глаза вдаль Рамазан глубоко вздохнул:

– Говорю, лишь бы случилось так, как ты сказал. Я все еще не теряю надежды увидеть своих сыновей живыми и невредимыми. Немало и я потрудился за эти годы - дневал и ночевал на промысле. Правда, постарел я за это время, но от молодежи все же не отстаю. Когда отказался от пенсии и снова вернулся на работу, у меня было одно желание: только бы наш народ вышел из этой войны победителем. Спасибо нашим бойцам, не подвели. Теперь, если бы еще и мои ребята вернулись, не было бы человека счастливее меня.

Шофер замедлил ход и, повернув направо, подъехал к зданию вокзала, у которого суетилась толпа.

– Ничего, не грустите, дядюшка Рамазан, оба вернутся!.. А вы так и не сказали, зачем мы сюда при ехали.

– Скоро узнаешь, - хмуро бросил мастер и вылез из машины.

Поднявшись по сверкающим, гладко отполированным ступенькам лестницы, он оглянулся вокруг, ища глазами Таира, затем подошел к стоявшей у выхода на перрон женщине и спросил, когда отходит поезд в Тбилиси.

– Через десять минут, - ответила та охрипшим от постоянного разговора с пассажирами голосом.

Мастер вышел на перрон и бодро зашагал вдоль поезда, стоявшего на первом пути. Пассажиры, высунувшись из окон, громко переговаривались с провожающими. Опоздавшие к началу посадки, волоча тяжелые чемоданы и обливаясь потом, торопились найти свой вагон. Рамазан прошелся из конца в конец поезда, - Таира нигде не было. "Так я совсем прозеваю его. Будешь ходить по вагонам, а в это время он и прошмыгнет у тебя за спиной", подумал он и решил подождать лучше у выхода на перрон.

– Долго еще до отхода?
– еще раз спросил он, подходя к женщине-контролеру.

– Гражданин, я же сказала вам!..
– раздраженно ответила женщина.

Рамазан стал опять смотреть на окна вагонов. Из открытого окна четвертого вагона высунулась голова юноши, очень похожего на Таира. Обрадовавшись, мастер заторопился к нему, но, подойдя ближе, убедился в своей ошибке и окончательно помрачнел.

Шофер Исмаил-заде, издали наблюдавший за стариком, подошел к нему.

– Ну, как - не встретили?

– Нет.

– Кто же это? Может, он уже прошел?

– Нет, он еще не...

Мастер оборвал на полуслове: на перроне показался Таир с сазом в синем чехле подмышкой и ковровой сумкой, перекинутой через плечо. Он быстро прошел мимо старика, не заметив его, и почти бегом устремился к одному из вагонов.

– Таир!
– окликнул его Рамазан и кинулся вслед за ним.

Таир

оглянулся и замер на месте, глядя на мастера расширенными от удивления глазами.

– Кого вы провожаете, уста?
– растерянно спросил он, увидев цветы в руке старика.

– Тебя, конечно. Кого же еще? Если ты оказался таким вероломным, это не значит, что и я должен быть таким...

– Кто же сказал вам, что я уезжаю?

– На свете, сынок, немало добрых людей.

И мастер Рамазан, многозначительно покачав головой, усмехнулся в усы.

3

Когда Рамазан второпях вошел в комнату и вызвал по телефону машину, жена его, старая Ниса, сразу почуяла недоброе. Увидев расстроенное лицо мужа, она спросила, в чем дело. Но тот, ничего не ответив ей, нахлобучил на голову фуражку и выбежал на улицу с букетом в руке. Ниса выглянула в окно и, заметив Джамиля, решила, что Рамазана вызывают на буровую. Старуха несколько успокоилась. Но тут же пришло на ум: а почему старик побежал с цветами? Обычно он ставил их в синюю вазу и оставлял на столе. Должно быть, на буровой что-то случилось, иначе Рамазан не растерялся бы так, не забыл бы поставить цветы в синюю вазу. Когда же к дому подкатила знакомая трестовская машина, Ниса вконец встревожилась: "Уж не пожар ли?"

Шлепая чувяками, она вышла во двор, поднялась на каменную стенку круглого бассейна и стала смотреть в сторону видневшихся вдали морских буровых. Нет, пожара не было. Да и на дороге, ведущей к берегу, голубая трестовская машина не показывалась. Стало быть, Рамазан поехал не на буровую. Что бы это могло значить? Если его вызывал к себе Исмаил-заде, зачем ему понадобилось присылать машину, - трест находится в двух шагах. "А не встречают ли опять на промысле фронтовиков - с цветами, как прошлый раз?" - подумала Ниса, и сердце ее тревожно забилось.

С тех пор как от сыновей перестали приходить письма, Ниса украдкой следила за каждым шагом мужа, думая, не скрывает ли он от нее что-нибудь и не потому ли старается меньше бывать дома, что избегает разговоров о сыновьях. Ей казалось, старик нарочно дни и ночи проводит на буровой, чтобы заглушить гложущую его тоску. Лучше всех знала Ниса, что внешне спокойный, уравновешенный и непреклонный Рамазан глубоко затаил свое горе, но очень страдал. Нередко, ночуя дома, он до утра ворочался с боку на бок или, забывшись тревожным сном, бормотал какие-то непонятные ей слова, а чаще всего произносил имена сыновей.

Рамазан отдавал предпочтение младшему сыну - Паше, который до войны находился на партийной работе. Он любил его больше, чем старшего - Ахмеда, преподававшего математику в одном из вузов. Об этой тайне Рамазана давно уже догадывалась Ниса, - во сне он чаще называл имя Паши. Когда она утром спрашивала мужа, что ему снилось, старик неизменно отвечал ей одно и то же:

– Доброе, жена, доброе...

Хоть это несколько облегчало материнское горе. Однако, когда Рамазан уходил на свою буровую и Ниса оставалась дома одна, опять ее грудь начинала теснить безысходная тоска, и она тихо плакала все ночи напролет.