Чтение онлайн

Маттео приготовил мне такой сюрприз однажды. В день моего рождения, который я так не любила. Помню, как не вспоминала о его существовании с 14 до 23 лет, пока не встретила его. Тогда пришлось вернуться, дав этому ещё один шанс.

– Что это? Вы правы, не нужно. Вы знаете.

– Он попросил передать Вам это. Сказал, что надеется на Ваше благоразумие. Что с его уходом упорства и желания жить станет еще больше, потому что Вы должна найти новый смысл. Понимаете, что это значит? Я не знаю, что в этом конверте, но уверен, что он поступил правильно. Как и всегда.

Хочется иронично улыбнуться,

но скулы сводит. Желания жить станет больше? Как можно говорить со спокойствием серийного убийцы то, что причиняет столько боли внутри?

Споры лишь усиливают желание другого доказать обратное, поэтому, потушив дотлевшую сигарету и выкинув окурок в пепельницу, в которую попали несколько капель кофе, я подпихиваю коробки ближе к столу теперь нашего общего знакомого, прежде чем забрать конверт, ощущая, как он бьется током под моими пальцами. Хочется домой, либо сбежать от всех как можно дальше.

– Благодарю Вас, Георгий. Но не думаю, что Вам известно то, что я чувствую сейчас. Выкинуть конверт или вскрыть – только мое дело, – получилось менее доброжелательно, чем хотелось, но больше мы никогда не увидимся, а через год я не вспомню этого человека.

Он делает шаг в мою сторону и, словно одумавшись, замирает.

– Десять лет назад. Моя жена возвращается вечером домой. В метро на нее нападают грабители. Закончив, они толкают ее на рельсы, под колёса мчащегося поезда. Ее собирают по кускам и хоронят в закрытом гробу. Я не имею возможности в последний раз увидеть ее лицо. Вы действительно так считаете?

Я замираю, потому что шум крови в ушах своей силой перебивает громкость вороха мыслей. Откуда мне было знать? Машинально закидываю письмо из прошлого в сумку, надеясь забыть о нем раз и навсегда. Очередной день, наполненный вереницей событий, от которых хочется бежать. Говорят, что мертвые не пишут писем. Быть может, в этом есть доля правды, ведь отправляют они их весь отменно.

– Прощайте, Георгий.

– Мы еще увидимся.

Я не вникаю в смысл сказанных им напоследок слов. Просто выхожу из кабинета так, словно я только что вновь завоевала Вейнсберг, пока внутри все трещит по швам. Ещё немного и они треснут, окатывая все вокруг океаном тоски и неизвестности. Потому что меня словно ослепили, отняв будущее и с мясом вырвав часть настоящего. И теперь я вынуждена скитаться в темноте наощупь, все больше проваливаясь в пучину этой бездны.

Аромат сваренного на кокосовом молоке кофе заполняет кухню. За окном ещё не успел загореться рассвет. Ноги мёрзнут от остывшего от солнечных лучей паркета. Приходится, поджав колени и целиком устроившись на стуле, обхватить чашку.

Конверт от моего мёртвого без пяти минут мужа покоится в кипе остальной почты, мозоля глаза. Почему я не выбросила его? Не могу ответить себе на этот вопрос. Люди так устроены. Прекрасные самоубийцы, причиняющиеся себе боль собственноручно, где вместо лезвия – чувства. Всегда хочется узнать то, чего знать не стоило бы.

Мы с самого детства ведём себя опрометчиво. Уверена, каждый из нас хоть раз в канон нового года пытался отыскать подарок, который вскоре должен был оказаться под ёлкой и произвести на нас неизгладимое впечатление.

Мы выводили родителей на «чистую воду», не понимая, что сами лишаем себя частички необходимой каждому из нас веры в нечто сакральное и доброе. Взрослым сложнее, нежели детям, ведь у них это уже отняли, но, несмотря на несправедливость жизни, они продолжают находить в себе силы для того, чтобы подарить часть этой магии другому.

Наверное, сейчас я была таким же ребёнком, потому что руки невольно потянулись к шероховатой поверхности конверта. Сердце вновь напомнило о себе приступами тахикардии, когда я стала распечатывать его, словно Маттео был где-то рядом и наблюдал за мной со стороны, привычно усмехаясь.

Письмо – первое, что я увидела. Написанное на обычном тетрадном листе, без лишней бутафории. С его родным почерком и какими-то цитатами, взятыми в кавычки и выделенными желтым. Будто мы были подростками, у которых только начинал зарождаться роман. Запретный и потаенный. За спинами у всех.

«Если ты читаешь это письмо, значит, Георгий действительно не только классный сотрудник, но и человек. Я знаю, как сильно виноват перед тобой. Не только за то, что, когда ты ждала от меня предложение руки и сердца, я преподнёс тебе свои похороны, но и за то, что скрыл это, помешанный на своём эгоистичном желании уберечь тебя от всего, что могло причинить тебе боль. Звучит донельзя иронично, не так ли, учитывая, что ещё большей боли я причинить не мог? Единственное, о чем я смею тебя просить: найди в себе силы простить меня однажды. Но перед этим я должен рассказать то, что ты имеешь полное право знать и слышать.

Помнишь, мы однажды ездили с тобой в тот небольшой городок в Италии? Орта-Сан-Джулио. Он больше напоминал потерянную деревушку на покатом боку горы, окружённой голубизной воды, но являлся едва ли не портовой точкой, откуда легко можно было добраться до любого места. Там была вкусная пицца, сохранившая свою классическую рецептуру, и в том месте ты бесконечно смеялась, мечтая однажды встретить там старость. Перед самым отъездом мы столкнулись с мужчиной. Ральф. Смуглое лицо, точенные черты лица, словно его выбили из камня, телосложение атлета и синева глаз такая же яркая, как и краски на его пальцах. Мой старший брат. Нас взяли вместе.

Мы часто ссорились с тобой, ты считала, что я прячу тебя от своей семьи, что ты не больше, чем мимолётный роман, но моя настоящая семья давно мертва. Мать-наркоманка скончалась от того, что, абсолютно случайно, пустила себе в вену воздух, а отец с букетом расстройства личности сбежал, узнав о ее второй беременности, прежде чем его упекли в лечебницу. С семи лет я воспитывался в приюте. Не в России. Все, что он мог сделать для нас хорошее, так это добиться, чтобы мы стали воспитанниками детского дома в Италии. Вместе с Ральфом, конечно же. Поэтому позже нас депортировали, пользуясь гражданством отца. В Италии нет детских домов государственного типа, поэтому детство мы провели в «каза-фамилья». Это небольшие сообщества, где обычно проживают 10—12 детей, а их воспитанники становятся им также близки, как отцы и матеря. Эти дома существуют на частном поприще и никем не финансируются.