Ах, Мишель, Мишель!..
Шрифт:
— Ты никогда не рассказывала мне о ней.
— А что было рассказывать? Как две дурочки поссорились из-за пустяка?
— Я говорю не о вашей ссоре. Ты никогда не рассказывала мне о Эдит. Я же помню, что ты с ней дружила. Постоянно сбегала с ней от меня в театр.
— А ты ходил бы со мной туда? Тебя и сейчас не заставишь слушать классическую музыку, разве что в качестве сигнала твоего мобильника.
— Кстати, о мобильнике. Ты, что, не могла позвонить домой по ее мобильному?
— У нее нет.
— А из автомата?
— Я понимаю. Виновата. Ну, не сердись! Говорю тебе, что как будто выпала из времени. Мы не виделись больше пятнадцати лет. А у меня было такое чувство, как будто разобиженная Эдит только вчера хлопнула дверью… — Она вздохнула. — Я ведь очень переживала все эти годы.
— Почему же не поделилась со мной?
— Грузить тебя глупыми девчоночьими проблемами? — усмехнулась Полин.
— Ну и что? Я бы все понял. Помог бы вам помириться. Я адвокат, — весело напомнил Мишель. — И умею приводить к компромиссу враждующие стороны.
— Ты не знаешь Эдит. Она не признает компромиссов. Тогда не признавала, во всяком случае. Понимаешь, жизнь далась ей слишком нелегко. Она вряд ли бы чего добилась, если бы шла на компромиссы.
— А по-моему, — сказал он, — жизнь — сплошной компромисс. Это оголтелой прямолинейностью и хлопаньем дверей ничего достичь нельзя. Нужно стараться понять другого человека, разобраться, какие мотивы им движут, так сказать, примерить на себя его шкуру.
— Все так, — покивала Полин. — Для нас с тобой. Но не для Эдит. Я бы не хотела оказаться в ее шкуре. У нее незавидная судьба. Но она оптимистка, никогда не жалуется!
— Даже на мужа? — шутливо поинтересовался Мишель.
— Нет! Не жалуется! Абсолютно все считают своим долгом жаловаться на мужей: и твоя сестра, и мои кузины. Я не могу с ними общаться. Считаю, если у тебя такой уж плохой муж, разводись, а не ной.
Пожалуй, Полин немного захмелела, почувствовал Мишель. Когда она под хмельком, то позволяет себе порассуждать о родственниках.
— Может, у нее правда хороший муж, потому и не жалуется.
— Да на сегодняшний день у Эдит вообще нет мужа. Она разведена давным-давно, и никому не ведомо, где этот ее бывший. Она одна тянет своего сына, хватается за любую подработку, за эти самые экскурсии, кстати, будь они неладны, но не жалуется!
— А родственники, родители?
— Нет у нее никаких родителей, а родственники такие, что и вспоминать к ночи не стоит! Понимаешь, она одна, как перст одна! Родители… Ха! — пренебрежительно хмыкнула Полин и принесла еще одну бутылку. — На, открой. Выпьем, и я расскажу тебе про ее родителей!
Да, разошлась сегодня моя женушка, поражался Мишель. Что же там такое за подруга, если своим появлением умудрилась так взбудоражить размеренную, благостную Полин?
— Ее так называемые родители были художниками. Два эдаких безумных непризнанных
Он согласно кивнул и подлил ей вина. Забавно видеть жену в роли гражданского обвинителя.
— Кстати, знаешь, Мишель, совершенно случайно и очень давно мы с Эдит обнаружили их ранние работы в какой-то лавчонке блошиного рынка. Достаточно претенциозные вытянутые портреты в стиле не то Дали, не то Модильяни, но при всем при том личное сходство уловить можно. Эдит чуть не вскрикнула, когда увидела их. Эти два взаимных портрета — условная физиономия ее матери работы отца, и отца соответственно, наоборот, — висели в квартире ее бабушки.
Портреты продавались за сущие гроши, но даже эта сумма была нам, двум студенткам, не по карману. Мы по возможности ездили любоваться ими в ожидании более денежных времен. Но однажды в лавочке оказался новый хозяин и совершенно другая коллекция «раритетов», а старый хозяин и все остальное бесследно исчезли.
Собственно говоря, Эдит и знала родителей по этим чудным портретам. Лет до шести она жила с бабушкой, а не с ними. Понятно же, два непризнанных гения, которые то поддерживают друг друга, то ненавидят, завидуют, дерутся, швыряются подручными предметами, сыплют оскорблениями и через минуту клянутся в вечной любви. И так двадцать четыре часа в сутки. Тут же куча приятелей аналогичного калибра, сомнительные личности, бутылки на полу, «травка». И грудной ребенок. Мамаша отца Эдит, степенная парижская вдова, давно плюнула на беспутного сына, однако в данном случае восстала против разгильдяйства бестолковых родителей и забрала крошку к себе.
Ну и вот. Эдит вполне счастливо живет с любящей и заботливой бабушкой, а эта гениальная парочка не придумывает ничего лучшего, как взять и поехать на Таити. Дескать, Гоген — их кумир, они отправятся в «землю обетованную» и через данное паломничество к ним придет успех и слава. Лет шесть от них не было ни слуху ни духу. А потом вдруг в один прекрасный день объявляется мамаша Эдит, с порога закатывает свекрови скандал и увозит дочку в неизвестном направлении, а именно в Нант, к своей сестре.
А у той уже немаленькое семейство: двое мальчишек — восьми и десяти лет, общих с мужем, да тринадцатилетняя дочь от первого брака. Плюс двадцатилетний сын мужа от его первой жены — гениальный поэт, надежда нации, ясное дело, безработный, его беременная подруга-марокканка, только что ощенившаяся собака деликатной лабрадорской породы со своим потомством и соответственно сам муж — профессиональный алкоголик. Это, конечно, метафора, на самом деле он оперный певец, но допившийся до такой степени, что его пускали далеко не во все заведения. Он пробавлялся тем, что пел в кабаках песенки собственного изготовления в стиле шансон.