Адская ширма
Шрифт:
Дома ему открыл Сабуро, и его морщинистое старческое лицо тут же расплылось в добродушной улыбке. Акитада промчался мимо него в дом, где теперь укрылись от ветра матушкины монахи. Их заунывные голоса эхом гуляли по коридорам.
Заслышав шаги брата, ему навстречу выбежала Ёсико. Глаза ее сияли, когда она радостно приветствовала его.
— Как там она? — сухо поинтересовался Акитада, чье лицо и голос были мрачнее тучи.
От радости Ёсико вмиг не осталось и следа.
— Пока никаких перемен. — Она робко переминалась с ноги на ногу. — Что-то…
— Нет. То есть да. То есть не обращай внимания. К тебе это не имеет отношения. Если матушка не звала меня, то я пойду в свою комнату.
— Нет, она не звала. Но… что же все-таки случилось? Или ты не можешь говорить об этом?
Глядя на ее встревоженное лицо, Акитада вдруг почувствовал себя виноватым из-за того, что сорвал на ней свой гнев на Кобэ.
— Прости, — пробормотал он. — Тебе не о чем беспокоиться. Просто меня обидели — оскорбили мою чертову гордость и чувство собственного достоинства. Пошли. Если хочешь, я тебе расскажу.
Личико Ёсико просветлело, и она последовала за ним в его комнату.
— Шелк-то хоть доставили? — спросил Акитада, оглядывая ее скромное темно-синее кимоно.
— Да! Об этом я и хотела тебе сообщить! Только знаешь, Акитада, не надо тебе было покупать для меня такую роскошную материю. И зачем два отреза да еще ткань для отделки? Да у меня в жизни не было ничего столь дорогого и роскошного! Наверное, заплатил целую уйму денег? Акитада улыбнулся:
— Ну, не такую уж и уйму. И потом, сестричка, я же теперь человек состоятельный, и увидеть тебя в красивом наряде для меня великая радость.
— Я тебе очень благодарна, братец, только, наверное, не придется мне их много носить. Особенно розовое.
— Почему?
— Из-за матушки.
В первый момент Акитада даже воспылал гневом к матушке, когда представил, что даже в этом она отказывает родной дочери. Но потом он сообразил, в чем дело. Устыдившись своих мыслей, он сказал:
— Да, сестрица, мы действительно должны быть готовы надеть траур, когда придет время. Правда, возможно, все не так и плохо.
Но Ёсико покачала головой:
— Нет, это скорее всего произойдет до наступления весны. Боюсь, даже совсем скоро. Она уже начала отхаркиваться кровью.
Акитаду одолело уныние.
— А что говорит врач? Ёсико потупилась.
— Он говорит, конец близок.
— И она не требовала меня к себе?
Ёсико молча покачала головой. Акитада сидел, растерянно разглядывая свои руки. «Как же сильно она, должно быть, ненавидит меня», — подумал он. Он чувствовал, что мать оставит ему в наследство эти вечные горькие сомнения и отчужденность. Тяжелый вздох вырвался из его груди.
— Она очень больна, — осторожно проговорила Ёсико. — Даже на себя совсем не похожа.
Акитада не ответил.
— А у тебя усталый вид. Ты ел что-нибудь в городе?
— Что? Нет. Был так занят, что забыл.
Ёсико ушла и вернулась с миской лапши и порцией рисовых колобков на подносе. Она тихонько наблюдала, пока он ел. Аппетита не было, но после еды он почувствовал
— Все-таки хорошо, что я вернулся. — И, поморщившись, торопливо поправился: — Вернее, к тебе. Ведь в этом доме я никогда не был счастлив.
Слова его поразили Ёсико.
— Ну зачем ты так?! Это же твой дом, не матушкин и не мой. И не позволяй ей отравлять здесь твою жизнь, жизнь Тамако и малыша. Когда-нибудь и этот дом снова наполнится счастьем. Наша семья жила здесь на протяжении многих поколений и будет жить благодаря тебе.
Акитада оглядел свою комнату и неухоженный сад за окном, который сейчас был так же завален опавшей листвой, как двор Нагаоки. Со стороны матушкиных покоев доносились заунывные голоса монахов, назойливо проникавшие даже в это его личное убежище. Как и жилище Нагаоки, этот дом тоже пребывал в запустении, но слова Ёсико все же задели какую-то струну в его душе. Она была права. Это в его руках — вернуть жизнь в родовое гнездо. Тамако быстро разделалась бы с сорняками, превратив эти заросли за окном в настоящий цветущий сад, где их сынишка Ёри, а потом и другие дети играли бы и резвились, и тогда только их веселые голоса и смех слышались бы в доме вместо тягостных заупокойных молитв. Акитада улыбнулся.
— Ну вот, так-то лучше, — сказала Ёсико. — А теперь расскажи-ка мне, что у тебя случилось. Что так расстроило тебя?
Решив не упоминать о неприятностях Тосикагэ, Ахитада поведал ей, как ночевал в монастыре, как потом встретил в городе Кобэ и как в итоге оказался вовлеченным в историю с убийством жены Нагаоки.
— Глупо было с моей стороны сердиться на Кобэ за этот отказ, — признался он под конец. — Все дело в том, что я теперь уже привык, чтобы мне подчинялись. И никто уже давно не разговаривал со мной в таком тоне. — И он с улыбкой прибавил: — Теперь понадобится время и усердие, чтобы снова стать нормальным человеком.
Ёсико не улыбалась и молчала. Акитада с ужасом заметил, как она побледнела и ее большие глаза наполнились испугом. Проклиная себя за то, что поделился с ней своей страшной историей об убийстве и ночном кошмаре, он поспешил извиниться.
— Да нет, ничего, — сказала она, жалобно улыбаясь. Только что же теперь будет? Кто поможет этому бедолаге? Неужели ты, Акитада, ничего не можешь поделать? А не воспользоваться ли твоим положением? Или обратиться к твоим влиятельным друзьям.
— Конечно, нет. Я не настолько самонадеян. К тому же пока никоим образом не ясно, что этот человек невиновен.
— Но как же так? Он не может быть виновен! Ты же сам сказал, что сомневаешься в его вине.
Акитада вздохнул.
— Да, милая сестрица, сказал. Но это разные вещи — быть неуверенным в вине и быть уверенным в невиновности. Меня смущает то, что у него имелся мотив. И то, что жену Нагаоки задушили перед тем, как искромсать на куски, говорит о том, что убийцей был не пьяный маньяк. Это выглядит попросту нелогично. Вот и все.