Чтение онлайн

– Счастливец. Ах, если бы я была мужчиной, - пробормотала она сквозь слезы и побежала наверх.
– Миссис О'Хара наставляла его вести себя хорошо, всегда останавливаться в общежитиях ХСМЛ 18 , где молодежь оберегают от соблазнов, и не забывать, до чего довели Дядю Тима его пьянство и фантазии.

У Фейни комок подступал к горлу, когда он отправился разыскивать Дядю Тима. Он нашел его в задней комнате пивной О'Греди. Его светло-голубые глаза были тусклы, и нижняя

губа дрожала, когда он сказал Фейни:

– Выпей-ка со мной, сынок, ты теперь сам стал на ноги.

Фейни залпом выпил кружку пива.

– Фейни, ты смышленый парень... хотелось мне больше для тебя сделать, ты вылитый О'Хара. Читал Маркса... учись, помни, что ты революционер по плоти и крови... Не вини людей... Возьми хоть сварливую змею в образе женщины, на которой я женат, что, виню я ее? Нет, я виню систему. Только смотри не продайся сукину отродью и помни, что каждый раз именно женщины доводят нас до этого. Ты знаешь, о чем я говорю. Ну ладно, иди... Беги, а то опоздаешь на поезд.

– Я напишу вам, Дядя Тим, из Сагино, честное слово, напишу.

Тощее красное лицо Дяди Тима в пустой продымленной комнате, мерцающая медью стойка и опершиеся на нее багровые локти хозяина, бутылки и зеркала, портрет Линкольна - все это, как в тумане, смешалось в его мозгу, и с чемоданчиком в руке он уже бежал по светящейся мокрой мостовой под светящимися дождевыми облаками, спеша на станцию подземки.

На перроне Иллинойс-сентрал-стейшн он нашел дока Бингэма, который ждал его за бруствером увязанных книжных свертков. Фейни стало не по себе, когда он увидел дока, его жирные, дряблые щеки, двубортный жилет, мешковатый пасторский сюртук и запыленную черную фетровую шляпу, из-под которой нелепо торчали над мясистыми ушами неожиданно пушистые завитки. Какая ни на есть, а работа.

– Надо признаться, Фениан, - сказал док Бингэм, как только Фейни подошел к нему, - надо признаться, что, как ни уверен я в своем знании природы человеческой, я уже начинал сомневаться, вернешься ли ты. Как говорится у поэта: "Труднее всего первый вылет птенца". Погрузи эти свертки в поезд, покуда я пойду за билетами, но смотри, чтобы вагон был для курящих.

Когда поезд тронулся и кондуктор проверил билеты, док Бингэм нагнулся к Фейни и постучал по его колену пухлым указательным пальцем.

– Я рад, что ты заботишься о платье, мой милый. Никогда не забывай, как важно быть обращенным к свету парадным фасадом. Пускай на сердце будут пыль и пепел, но перед людьми будь весел и блестящ... Ну а теперь мы пойдем посидеть в салон-вагон, чтобы хоть на время отдохнуть от этой деревенщины.

Шел сильный дождь, и темные стекла окон были исхлестаны косыми бисерными струйками. Фейни было не по себе, когда вслед за доком Бингэмом он пробирался

по плюшево-зеленому салону к небольшой, обитой кожей курительной в дальнем конце вагона. Добравшись туда, док Бингэм добыл из кармана огромную сигару и стал мастерски пускать одно кольцо дыма за другим. Фейни присел подле него, поджав ноги под сиденье и стараясь занимать как можно меньше места.

Постепенно отделение наполнилось молчаливыми курильщиками и прихотливыми спиралями сигарного дыма. Дождь стучал в окна, словно кидая в них мелким гравием. То и дело кто-нибудь прочищал глотку, и в угол, в плевательницу, летел большой сгусток мокроты или струя табачного сока.

– Да, сэр, - раздался вдруг голос, исходивший неизвестно откуда и обращенный неизвестно к кому, - это была действительно торжественная церемония, хоть мы там и промерзли до полусмерти.

– Вы из Вашингтона?

– Да, я был в Вашингтоне.

– Большинство поездов попало туда только на следующий день.

– Знаю, мне посчастливилось, а другие поезда занесло снегом на двое суток.

– Да, буран был нешуточный.

Весь день Борей пробушевал,

Неся с собою дождь и шквал,

И только к вечеру с заката

Прорвалось солнце, мглой объято...

скромно опустив глаза, продекламировал док Бингэм.

– Богатая у вас память, что вы можете читать стихи наизусть без запинки.

– Да, сэр, мне думается, что память свою я могу без неподобающего самохвальства назвать обширной. Будь это природным даром, мне оставалось бы только краснеть и хранить молчание, но, поскольку это плод сорокалетнего изучения лучшего, что есть в мировой эпической, лирической и драматической литературе, я надеюсь, что, обращая на это внимание людей, я некоторым образом способствую тем, кто подобно мне стоит на путях к просвещению и самоусовершенствованию.

Внезапно он обернулся к Фейни.

– Молодой человек, не хотели бы вы прослушать обращение Отелло к венецианскому сенату?

– С удовольствием, - весь вспыхнув, ответил Фейни.

– Вот случай для Тедди сдержать слово относительно борьбы с трестами...

– Голосование фермеров великого Северо-Запада будет, уверяю вас...

– Какой ужас, это крушение экстренных поездов, пущенных к празднествам.

Но док Бингэм уже приступил к делу:

Почтенные, знатнейшие сеньоры

И добрые начальники мои.

Что дочь увез у этого я старца

Не выдумка; не выдумка и то,

Что я на ней женился...

– Уж поверьте вы мне, они ничего не добьются законами против трестов. Нельзя таким образом ограничивать свободу личности...

– Да, но ведь прогрессивное крыло республиканской партии старается оградить как раз свободу отдельных предпринимателей.

Но док Бингэм стал в позу, заложив одну руку за борт жилета, а другой описывал широкие округлые жесты:

Я груб в речах; к кудрявым фразам мира

Нет у меня способности большой.