Чтение онлайн

empty-line/>

Скрябин ли тут или песня кузнечика

радует слух муравью?

Розы поют про земное, конечное

песню живую свою.

Азия – звук, исходящий из синего,

яркий, светящийся звук.

Вслед ему жёлтый, оттенка красивого,

светит песками разлук.

Взять этот звук бы для новой селекции,

сделать лекарством для ран,

да

раздробил его ночью на секции

саблей-луной Чингисхан.

Звуки летят полукругом, по радуге,

сон украшая земли,

Азия звуком светящимся радует,

словно пески зацвели.

* * *

О вздохи-выдохи апреля,

пернатые забавы лип!

И хорошо, что дудку Леля

зимой овраги сберегли.

По состоянью небосвода

и хлебной мякоти бугров

легко узнать, что есть свобода

и океан без берегов.

Весна – как пяльцы для узора,

весна – как пальцы в табаке!

И хариус стремится в гору,

и рысь полощется в реке.

Ещё крепка ночей прохлада,

но из могильников седых,

как призрак будущего сада,

исходит дух – весенний дых.

Тропою едем. Хвост лошадки

пугает не'жить по кустам,

и яркий месяц куропаткой

свой клюв протягивает нам.

Тебе, Алтай, я песню эту,

в горах ночуя, пропою

за сойки крик, за очерк света,

за горсть сухой травы коню.

Ах, как трудно расставаться с летом…

Кто у дома, в зарослях пырея

мастерит зелёную карету,

чтоб уехать в осень поскорее?

«Динь-динь-динь» – щебечет наковальня,

«тук-тук-тук» – играют молоточки.

Хороша, светла у лета спальня –

весь Алтай в сиреневой сорочке!

Ну, а осень… сеять капли в землю

будет из серебряной посуды,

чтоб всходила на пригреве зелень

в октябре, не нужная по сути.

Белый бык, слегка голубоватый

от реки, под кожею текущей,

спит и видит светлые палаты,

городок, который в речку спущен.

Видит, как из улочки выходит

ход крестовый списанных трамваев –

мордою стеклянной в огороде

ищут электрическую сваю.

Не найти им, труженикам красным,

подворотню, из которой Каин

выходил, отрыгивая квасом,

грабить быт купеческих окраин!

Сон

уходит в лабиринты лета

и щекочет розовые губы.

Спутаны караты и кареты,

музыка души и душегубы.

И плывут ладьи с Тьмутаракани

воевать сибирские угодья,

песнею удачу заарканив –

жеребца на красном огороде.

Сосновые шурупы,

топор, пила и стих.

Кто сделал этот купол

из досок голубых?

Кто присягнул рассвету

с его молочным сном

летать весенним ветром

за лунный окоём?

Монгольская равнина

в колючках и песках

под утро чешет спину

руками черепах.

О сусликах, лисицах

и змеях с давних пор,

желая зарядиться,

заводит разговор.

А поле на рассвете,

когда пески поют,

застёгивает ветер

на пуговицы юрт.

Утром с постели встану —

ты за окном идёшь

в бурке седой тумана,

широкоплечий дождь.

Вешаешь всюду бусы,

манишь идти с собой,

добрый, зеленоусый,

клумбовый, ледяной!

И озорник к тому же:

не покладая рук

обыкновенной луже

даришь тончайший звук!

Дёргаю колокольчик —

долог его шнурок…

Может быть, кто захочет

свидеться на часок?

Верю: за облаками

вся сойдётся родня,

станет плескать руками,

спрашивать про меня.

«Как ты сюда?.. Надолго?..

Где?.. На Алтае?.. Что ж...»

Ах, ты, в одежде волглой

старый мучитель — дождь!

Мой день не хорош, не плох:

такой он, как есть, мой день!

Течёт золотистый плов

по скомканной бороде.

В семье аксакала нож

всегда во главе стола,

и тем он уже хорош,

что режет хлеб пополам.

Разбрызгивая лучи

о лунный озёрный столб,

сухая полночь молчит,

как пахнущий стружкой гроб.

В её пустоте – зрачки

далёких степных огней.

И выданы басмачи

ногами своих коней.

О, Туркестан огня