Чтение онлайн

В краю, где лиственница, в краю, где ельники,

деньки воскресные, как понедельники.

Ущелья горные и речки шумные

с утра исхожены зверями умными.

Там к Беловодью, теряясь в травушках,

бежит тропинка из чистых камушков

и на вершине, снегами радуя,

уводит в

небо

по чудной радуге.

«Ярлынь-и-кир-ру»… Сколько раз

такое в небе повторится!

Язык возможностью горазд

и вытянут в длину, как спица.

Привычный Азии язык,

украсивший весною землю,

и солнца розовый кадык

его явление приемлет.

«Ярлынь-и-кир-ру»… Сколько раз

мне говорила это птица,

а я всё ждал: её рассказ

в степное чудо превратится.

Переведён на языки

народов европейских будет.

И ножницами край реки

я резал вопреки минуте.

Сегодня степь с её теплом

и журавлиным перелётом

сказать готова ветерком

и дымкой утреннею что-то.

«Ярлынь-и-кир-ру»? «Кир-ру лынь!» –

несётся на задворках лета.

И сладким запахом полынь

встречает своего поэта.

Слух, приятель, ветром даден,

и на семь вершков могуч.

В старом, тыквенном Багдаде

купишь мёда и сургуч.

Отнесёшь добычу в спальню

юной, ласковой княжне,

чтоб живые, в кольцах, пальцы

не готовились к войне.

Тут эмаль, а там – кинжалы.

Ходят-бродят посреди

слуги в белом, слуги в алом,

и айран разлит в бадьи.

Вес становится условным,

ноги пляшут там и тут,

и серебряные волны

от кальяна в сад плывут.

«Принимай, княжна, с Алтая

шкуры соболя и лис!

Мы сыграли свадьбу в мае,

а в июле – развелись.

И теперь моя свобода,

что росла среди полей,

ищет всюду, ищет брода

к белой рученьке твоей!»

У Багдада соль на шее

проступает в жаркий день.

В опахалах хорошеет

и княжну целует тень.

Просыпаюсь под телегой.

Ни жены, ни дома нет.

Только утренняя нега,

только звание – поэт!

Собака спит и видит хвост,

он – небоскрёб для блох!

Недостаёт слегка до звёзд,

но всё-таки – неплох.

Канат охотничьего дня

блестит в ночной росе.

Во сне он кружится, звеня,

как белка в колесе!

Вот зашуршали камыши,

до селезня – прыжок…

И страсть печёнку тормошит

ступнями рыжих ног.

Живой пернатый гардероб

мелькнул в зубах на миг,

и скатан туго небоскрёб,

как в доме – половик.

Цветная пыль, как радуга, повисла

над одиноким камнем и поёт.

Стекая вниз, река не видит смысла

остановить запущенный завод.

С горы спустилась дикою козою,

опасный спуск преодолев за день,

и падает избранницей рябою

в её струю раскидистая тень.

Перелететь бурлящую стихию

боится молчаливая пчела.

Перелетают новости плохие,

хорошие – глядят из-за угла.

Подводный ад средь зелени какой-то,

котёл, кипящий розовой водой!

Качается, как на пружинах койки,

и проплывает мимо сухостой.

Вода старухой кажется беззубой,

когда ворчит на отблески зари

и, ударяясь лбом о камень грубый,

обильные пускает пузыри.

Но зверь придёт и радостно долдонит,

и в берег бьёт копытом молодым…

«Пей, сколько хочешь, вот мои ладони,

в них небо голубиное и дым!

Тебе отдамся всей своей водою,

которую веками можно пить.

Айда со мной, шалуньей молодою,

широкою Сибирью колесить!»

Словно Золушка, в полдень сорит высота

лепестками прозрачными мухи.

Флорентийские краски вбирает Алтай

в каменистые поры Белухи.

За песчаной межою – Монголии гонг

и верблюжьи сутулые юрты.

Бог Евразии – здесь… Красотой занемог,

сквозняками от пыли продутой!

Высота высотой помыкает, в снега

уходя, как художник – в работу.

И орлиные гнёзда отыщет нога,

и больничных сиделок заботу.

По биению пульса колючих ключей,