Шрифт:
Валентина Пахомова
Зуев
– Зуев, а вдруг соблазню, не боишься?
– спросила я, передернув плечами.
Зуев осторожно выглядывал из-за газеты. Глаза его были широко раскрыты.
– Ты что, Зуев?
– испугалась я.
Он вскочил, дернул меня за руку.
– Раздевайся, - приказал Зуев.
Я погладила его по плечу.
– Зуев, что с тобой? Зачем ты так?
– Раздевайся, - металлическим голосом повторил он.
Губы у меня пересохли, и почувствовала я такую слабость, что совершенно перестала соображать. Машинально сняла джинсы,
– Зуев, - тихо позвала я, - а давай пить чай.
Он повернулся ко мне с вымученной улыбкой.
– Чего ты ходишь за мной по пятам? Что надо?
– прохрипел он.
Я закричала и рванулась к двери.
– Не уходи, я прошу тебя, не уходи, останься, - уже упрашивал Зуев, словно очнувшись после кошмара.
– Почему ты так ходишь?
– начала я.
– Когда в первый раз увидела твои ноги, не касающиеся пола, думала, что заболела. Даже с работы ушла. Пришла домой, занялась стиркой, и вдруг звонок в дверь. Пошла открывать и замерла, подумав: "А что если за дверью ноги в серых туфлях?". Пыталась говорить о тебе на работе.
– Ну и походка у новенького, не идет, а летит, - смеялась я.
– Нашла тему для разговора, - отвечали мне, - неуклюжий, неповоротливый. Идет и оглядывается, как будто своровал чего. Так, какой-то без одного звена.
А дня через два после этого разговора увидела, как ты выходил из отдела, где только что покрасили полы. Вышел, посмотрел по сторонам и бросился бежать. А я, чтобы не выдать своего наблюдения, отвернулась к стенду. Буквы слились в одну полосу. "Если будут следы, - думала я, значит, все-таки больна". Несколько секунд у стенда показались часом. Наконец я оглянулась. Следов не было. Потом я узнала, что тебя попросили принести отчеты за квартал, их нигде не могли найти, а ты нашел там, откуда сильно несло краской. Знаешь, с этого момента я стала твоей соучастницей. И мне захотелось войти в тайну, которая, как черная призма хочешь разбить, да руки не дотягиваются.
Зуев слушал меня, сидя на окне, и трудно было понять, о чем он думает. Лицо его казалось бесстрастным. Но это было обманчиво. По нему в любой момент могли пробежать и гнев, и улыбка, и что-то такое, от чего сжимается сердце. Зуев смотрел сквозь меня. Далеко, далеко. В свой мир, со своими горизонтами. А я видела его черные глаза - тьму, как в бездонном колодце, в котором черпаешь на ощупь.
– Зуев, так это правда? По воздуху?
– Да, - вздохнул он.
Я подсела к нему:
– Ты, извини меня, - виновато говорила я.
– За соблазн?
– усмехнулся Зуев.
– Я понял твою игру. Почему через постель? Пришла ты за другим. А это другое, как резать по живому, понимаешь?
Я смотрела на Зуева и чувствовала, что растет во мне такая благодарность, от которой вот-вот захлебнусь и исчезну. Взяла его руку. Поцеловала.
– Ну, что ты, - покраснел Зуев.
– Зуев, а можно я посмотрю поближе, - попросила я. Он тяжело встал. Я нагнулась к его ногам и увидела, что тапки не касались пола примерно на полтора сантиметра. Задумалась. Зачем природе
– У тебя это с рожденья?
– Не знаю.
– Я помогу тебе, Зуев, слышишь, обязательно помогу. Мы найдем бабку, и ты перестанешь жить с оглядкой. Ты хоть крещеный?
– Не знаю.
– Ну а родители, братья, сестры есть?
– Не помню, - Зуев нахмурил брови, лицо сделалось напряженным.
– Зуев, - вскочила я, - а может, ты оттуда? Я читала, что два миллиона людей на Земле переселенных. И многие из них могут этого не знать.
Зуев схватил меня за плечи и начал трясти.
– Ты что пытаешь меня? Мне же больно!
Я стояла в джемпере и колготках, не испытывая неловкости и стыда. "Да хоть голышом, - думала я, - не имеет никакого значения". Соприкоснулись две реальности. Как рыба и птица.
– Смотри! У тебя в коридоре гантели стоят, - возбужденно говорила я...
– Я привяжу их к твоим ногам, Зуев, миленький, ты почувствуешь линолеум! Почувствуешь, - рассеянно повторила я.
– А ведь ты земли не чувствуешь!
Эта мысль обожгла меня, придавила. А Зуев стоял и улыбался. "Самое время улыбаться", - с горечью подумала я. В шкафу нашла веревку, разрезала, привязала к гантелям и стала обматывать ноги Зуева. Руки тряслись. Может, чудо все-таки случится, и от двадцати килограммов он перестанет витать в облаках. Зуев покорно ждал.
– Все!
– радовалась я, - а теперь пройдись, пройдись!
Он пошел.
– Ну, что чувствуешь?
– с надеждой спросила я.
– Тяжесть, - сморщился Зуев.
Я опять присела на корточки и увидела пространство в полтора сантиметра от пола до тапок. И навалилась на меня вдруг такая усталость, словно вывернули нутро наизнанку и посыпалось все оттуда, как горох из мешка. Домой. Уснуть. Забыться.
– Зуев, мне пора. Уже ночь.
Накинула плащ и убежала. А Зуев стоял с гантелями, и захотелось ему картошки, жаренной с луком. "Прожил тридцать пять и остальное как-нибудь", - думал он.
Ночь стояла теплая. Подойдя к дому, сняла туфли и встала в лужу. Постояла, поглядела на темные окна домов, звезды, прислушалась к ночным шорохам. Хорошо-то как! Вот чего мне не хватало после Зуева - лужи и соприкосновения. И это тоже было счастьем. А ведь люди - корни, которые дают всходы.
Квартиру открывала, стараясь не шуметь. Включила свет и увидела мужа.
– Почему ты разутая? Что с ногами? Грязь месила или лужи мерила? Время два часа ночи, болтается черт знает где, - свирепел муж.
Я сняла плащ, повесила.
– Ну, мать, ты просто прелесть! А штаны-то где? Да-а! Хороша! Нечего сказать! Как в детективе. Ночь. Жена без порток, грязные ноги.
Прошла на кухню, налила чаю. Мужа я не испугалась. Положение, конечно, дурацкое. Не нарочно же забыла. Неприятно было само подозрение. Муж не успокаивался:
– А может, тебя раздели?
– И разули, - равнодушно добавила я.
– Ну знаешь...
Вдруг он засмеялся так громко, что я вздрогнула.
– Весь дом перебудишь!