Чтение онлайн

— Можем в любой, не паникуй раньше времени, Мира, — смеётся, запрокинув голову. — Я не останусь, даже если очень попросишь.

«Кто бы сомневался, мудила! Тебя же Ингрид ждёт, копытом бьёт», — ехидничает внутренний голос.

Несмотря на всё моё сопротивление, Эмми своего добивается.

Мы втроём в одной постели. Забавный факт: пока Матвей рядом, она зовёт его «Мо», но стоит ему выйти за порог — он чудесным образом превращается в «папу». Нужно будет как-нибудь выяснить, что это за метаморфоза.

Дочь отключается странице на

седьмой «Маугли».

Пока читала, чувствовала, как горит кожа под сухой майкой — Аристов не сводил с меня глаз, буквально прожигая ткань.

Откладываю книжку, принимаясь гипнотизировать потолок. Демонстративно зеваю, надеясь, что он поскорее уберётся.

— Проводишь? — доносится интимный шёпот в полумраке.

— Да! — чуть ли не подпрыгиваю от радости. — Конечно, идём.

Но выставить Аристова оказывается тем ещё квестом. Выясняется, что его кроссовки бесследно исчезли в недрах нашей двухэтажной квартиры. Мы крадёмся по тёмным коридорам, стараясь не разбудить Эмми.

Иду в двух шагах от бьющего в затылок дыхания. У самого порога резко оборачиваюсь сообщить, что его обуви здесь нет, и… влетаю прямо в него.

Шаг, поворот — вместо того чтобы отстраниться, Матвей опирается на стену по обе стороны от моей головы, запирая в ловушку.

— Искать обувь в темноте — плохая идея, — шепчет, обжигая дыханием мочку уха. — Поговорим?

— О чём?

— Я хочу сообщить своим о внучке. И твоим тоже. Ты знаешь мои тёрки со стариком. Мне нужно объяснить, какого чёрта я рискую перед «главным боем карьеры», — смешно пародирует дедушку, будь ситуация иной, я бы точно рассмеялась, — меняя всю команду. Врать ему я не буду, а неудобные вопросы он уже задаёт. Я советуюсь с тобой: новость сообщишь ты или я?

Сглатываю горький ком.

— Ты же прекрасно знаешь: дедушка выбрал тебя. Он перестал со мной разговаривать ещё три года назад. Думаешь, что-то изменилось? — выдавливаю усмешку, выдающую мою боль. — Сообщай, если хочешь. Вряд ли кого-то удивит очередной фортель «импульсивной Миры».

Обида горчит, жжёт, мешает дышать. Не могу проглотить.

— Мир, — впервые за всё это время он произносит моё имя так… ласково. По-настоящему. — Я тут ни при чём. Ваши разногласия с Константинычем — только ваши. Так что не делай из меня крайнего. Если хочешь совет — проанализируй всё то дерьмо, которое ты ему наговорила.

— Но…

— Мир…

— Дам ещё один. Можешь воспользоваться, можешь забить. Иногда нужно наступить на гордость и сделать первый шаг. Возможно, твой собеседник только этого и ждёт, чтобы продолжить шагать навстречу.

— Ты сейчас точно о моём дедушке говоришь? — смотрю на него, пытаясь разглядеть правду в темноте.

— Ты весь день ведёшь себя странно, путаешь меня, — приблизив лицо, вжимает меня в стену своим теплом. — Скажи, чего ты хочешь, Мира? Скажи — и я сделаю. Жилы наизнанку выверну, но исполню. Хочешь десять таких букетов и побрякушек? Двадцать? — значит, зацепило, значит, тяжёлый заряд попал

куда надо. — Только скажи…

Дурочка ведомая.

Но… как же хочется поддаться. Просто упасть в эти руки, забыв про весь мир. Спаси и сохрани меня, грешницу…

— Матвей, — я накрываю его губы своими дрожащими пальцами, прерывая этот поток обещаний. Из глаз брызжут слёзы. Я всегда была той ещё плаксой, но при нём старалась быть сильной, не показывать, равной ему хотела казаться. — Остановись. Тебя Ингрид ждёт. Ей дари цветы и цацки. А я… у меня Шон. Он любит меня, — почти задыхаюсь. — Я не могу причинить ему такую боль.

Матвей перехватывает мою руку, сжимая запястье так крепко, что я чувствую каждый удар его пульса. Его глаза в полумраке вспыхивают болью.

— Твою мать, Бу… А мне-то что делать? — хрипит, прижимаясь лбом к моему. Мне сейчас тоже больно, не меньше, чем ему.

Рука перемещается с запястья на затылок, пальцы зарываются в волосы, притягивая ближе.

— Посмотри на меня. Скажи, что не чувствуешь того же.

Я хочу сказать. Правда хочу. Но вместо этого просто всхлипываю, вжимаясь затылком в его раскрытую ладонь. И это становится отправной точкой.

Матвей сминает мои губы в самом жадном поцелуе, от которого темнеет в глазах.

Горький вкус моего поражения с мятным привкусом отчаяния.

Я отвечаю, выплёскивая всю ту ярость и тоску, копившиеся с той ночи, когда он высадил меня у ворот дома. Или даже раньше — с момента первой лжи в институте Склифосовского у сто седьмой палаты.

Одежда мешает, она кажется лишней. Словно прочитав мои мысли, Аристов рвёт вверх мою домашнюю майку. Повинуюсь, помогая избавиться от преград, сама тяну рубашку в клетку с его плеч, скидывая её на пол, царапаю ногтями каменный пресс, подцепляя края футболки.

С секунду разглядываем друг друга, и наконец — долгожданное касание: ноющей грудью к его раскалённой коже. Я первая тянусь, выпрашивая его ласку. Хриплое мычание тонет в моих волосах, прежде чем Матвей подхватывает меня под бёдра, заставляя обхватить его талию ногами. Трусь о его ширинку ноющей промежностью — трусь, изнывая от желания немедленной разрядки.

Сжав до боли ягодицы, Матвей утаскивает меня вглубь квартиры, не прекращая шептать обещания: «Сейчас всё будет хорошо».

Впечатав меня в край стола, задевает бокал с недопитым вином. Жалобно звякнув, вслед за ним на пол летят ваза, цветы, красный пакет — всё опадает к его ногам.

Всё это не имеет значения. Сейчас есть только его губы на моей шее, зубы, задевающие кожу, и искры под веками. Я чувствую его везде — жёсткого, горячего, своего.

Бесстыжие руки разгуливают под резинкой пижамных штанов, мгновенно нащупывая все самые чувствительные точки.

Готова срываться вместе с ним снова и снова в этот омут. Едва огрубевшие пальцы парадоксально нежно начинают движения.

— Ещё… пожалуйста… — развожу шире ноги, запрокидывая голову.

Щелчок замка.