Чтение онлайн

После земля, на которой рос мой сад, кажется уродливой, покрытой шрамами-пнями там, где когда-то было так много цветов и плодов. Гарри рубит стволы на поленья, и мы складываем их в садовом сарае. По крайней мере, теперь у нас есть топливо на зиму.

Мы делаем то, что должны.

Я не слышу стука спиц Эвелин. Поднимаю глаза и вижу, что она не спит. Она распускает свое вязание: вытягивает спицы из петель и тянет за нить. Она делает это аккуратно, тщательно, как будто что-то создает.

Подхожу

к ней и кладу свою ладонь на ее. Она убирает свою руку и продолжает тянуть нить, распуская работу. Это до ужаса легко: пряжа все еще волнистая в тех местах, где были петли, но она быстро теряет форму, словно бы плавится.

— Не стоит, Эвелин. Ты же вложила столько труда.

— Но я должна, пойми, дорогая. Я должна.

Не могу видеть, как она это делает. Я бы хотела забрать у нее вязание, чтобы сохранить ее работу, но я не могу отнять силой.

А Эвелин все тянет и тянет нитку. В конце концов у нее на коленях остается просто спутанная куча волнистой пряжи.

Она тихонько вздыхает, как будто завершила какое-то дело.

— Ну вот, — говорит она. — Теперь все сделано.

Ее голос спокоен, движения выверены — ни следа того возбуждения, которое частенько на нее находит.

Я не знаю, что делать, надо ли забрать у нее пряжу. Но она сама протягивает мне всю кучу. На ее лице написано удивительное, незнакомое умиротворение.

— Вот и все, Вивьен, — говорит она.

Днем я все время нахожу, чем заняться, чтобы не думать. Делаю колбаски из фасоли, пеку пирог из тертой моркови. Кормлю кур и занимаюсь огородом: собираю репчатый лук и лук-порей, и первую в этом году брюссельскую капусту.

Я убираю дом, штопаю белье, подшиваю подолы на нескольких старых платьях Бланш, чтобы они подошли Милли. И все это время я тоскую по Гюнтеру. Это тоска, она как часть меня, как болезнь, просто есть.

Я много сплю, даже днем. Мне очень не хватает сна. Когда Милли в школе, а Эвелин спокойно сидит, и какое-то время никто во мне не нуждается, я прокрадываюсь в свою спальню.

Сбрасываю туфли и ложусь под одеяло. Едва моя голова касается подушки, как я тотчас засыпаю. Меня будто отравляет вялость. Я слышала, что тоска может так влиять на человека.

Из старой жестянки от чистящего средства я делаю масляную лампу. Каждый вечер при свете этой лампы я читаю Милли сказку из книги сказок Гернси, которую дала мне Энжи. Читаю про исцеляющие колодцы и призрачные похоронные процессии. Читаю про каминных фей и про то, что надо рассказывать семейные новости пчелам.

Читаю о том, что паутина может остановить кровотечение, и о том, как люди смотрят на чаек со смешанным благоговением и подозрительностью, потому что во время своих далеких перелетов они видят множество тайн, скрытых от человека. Читаю о том, что тучи мошек над водой означают скорый дождь.

А еще я читаю историю, которую читала, когда полюбила Гюнтера, историю о мужчине, который на лодке отправился на

Сарк и выстрелил в утку, которая на самом деле оказалась девушкой. И о том, как она была ранена.

Как-то в пятницу утром, отведя Милли в школу, я несу Эвелин тосты с чаем. Открываю дверь и понимаю: что-то не так. Обычно она сидит в своем домашнем халате цвета чайной розы, но сегодня складывается ощущение, что она еще спит.

Ее тело раскинулось на кровати, словно она пыталась встать, но упала. Эвелин тяжело дышит, ее рот приоткрыт, а кости лица выступают неимоверно четко.

— Эвелин, — зову я. Потом говорю чуть громче, уже испуганно: — Эвелин.

Она не шевелится.

Кладу свою руку на ее. Слегка трясу. Не могу ее разбудить. Что-то меня настораживает при взгляде на ее открытый рот.

Мне потребуется несколько часов, чтобы привезти врача. Нужно будет ехать на велосипеде по главной дороге или можно позвонить из ближайшей телефонной будки, но это тоже займет некоторое время. Вспоминаю о том, что говорил мне Гюнтер, когда подумал, что это Эвелин кашляла: Макс может прийти и осмотреть ее, если она больна. А еще я помню, насколько Макс был добр к Милли.

Я выхожу в прохладное яркое утро. Бегу к Ле Винерс, спеша между цветочными клумбами, на которых растут ромашки. Они редкие, невзрачные, словно сорняки. Цветы тянутся к моим ногам, когда я пробегаю мимо.

Дверь открывает Ганс Шмидт. Наверное, он завтракал: его губы блестят от жира. Прежде чем я успеваю что-то сказать, он спрашивает:

— Хотите видеть капитана Леманна?

Понимаю, что им всем, должно быть, было известно о нашем романе. Ну, по всей видимости, так и есть. Это неважно.

— Нет, капитана Рихтера, — отвечаю я.

Ганс идет за ним. Мне кажется, что я слышу Гюнтера. Из задней части дома доносится громкий мужской смех. Думаю, что один из голосов принадлежит Гюнтеру, но я не уверена. Он никогда не смеялся так хрипло и так громко, когда бывал со мной.

В коридор выходит Макс. Он без кителя.

— Миссис де ла Маре.

Он все читает по моему лицу. Макс озабочен, обеспокоен.

Я очень рада его видеть. Помню, как он пришел ко мне в первый раз, как я отказалась пожать ему руку. Это казалось делом принципа, казалось таким правильным… стоящим. Как же давно это было.

— Прошу прощения за беспокойство, — говорю я. — Моя свекровь. Мне кажется… — Мой голос срывается. — Мне кажется, что она умирает. Я думала, может…

— Идемте, — говорит Макс. Он не беспокоится о том, чтобы накинуть китель, идет так, как есть, в одной рубашке.

Он очень аккуратно двигается в комнате Эвелин, говорит приглушенным голосом. Вижу, насколько легко он снова становится врачом, как ему подходит эта роль. Макс измеряет пульс Эвелин, проверяет ее рефлексы, оттягивает веки и осматривает зрачки.