Жена солдата
Шрифт:
Я смотрю, как он идет через мой черно-серебристый двор, двигаясь сквозь свет и тень прочь от меня. Мне вспоминается сказка, которую я читала Милли, сказка из книжки, которую дала мне Энжи: о волшебных завоевателях, которые пришли из далеких стран и женились на женщинах острова.
Но несмотря на брак, они были связаны кровным договором, поэтому их жены не знали, когда возлюбленные покинут их и уплывут, держа курс на тонкую синюю линию на границе мира, в своих лодках, которые могут стать малюсенькими, как
Когда Гюнтер уходит, я поднимаюсь на чердак.
Кирилл уже спит. Сквозь незанавешенные окна на него падает лунный свет, и его кожа кажется прозрачной, почти светящейся. Даже во сне его руки цепляются за одеяло, словно это дорогая вещь и ее могут отнять.
Я слышу опасные, пронзительные звуки в его дыхании. Но на его спящем лице покой, даже умиротворенность. Снится ли ему родина, место, где осталось его сердце, земля тихих рек и березовых лесов?
Я долго стою, глядя, как он спит. И ощущаю неожиданное, хрупкое счастье. Я знаю, что поступаю правильно.
Этой ночью я сплю крепко, а мои сны спокойны и безмятежны. Мне снится полет. Я лечу над морем навстречу утру. Высоко надо мной темное небо, внизу — темное море, а впереди золотой ореол и сияющее великолепие восходящего солнца.
Глава 72
– Мам, в честь чего овсянка? — спрашивает Бланш.
— У меня осталось немного овсяной крупы. Я подумала, что мы можем ее доесть, — неопределенно говорю я.
— М-м-м, я люблю овсянку. Помнишь, до оккупации мы ели кашу каждый день?
Но вспоминать, как было до оккупации, становится все труднее.
Когда Бланш уходит на работу, Милли играет в саду, а Эвелин вяжет в гостиной, я достаю поднос и ставлю на него еду для Кирилла. В молочнике жирное молоко, чтобы полить кашу. И еще я собираюсь дать ему кукурузный сироп, который бережно хранила.
Я берегла сироп для Милли, на случай если ей придется пить какое-нибудь горькое лекарство. Его осталось на самом донышке банки. Выскребаю остатки ложкой и смотрю, как густой золотистый сироп капает в миску. И все это время прислушиваюсь: жду лошадь и повозку, жду Джонни.
Раздается стук в дверь, а затем кто-то входит в дом, не дожидаясь ответа. Какое облегчение. Это, должно быть, Джонни. Удивительно, как это я не услышала повозку. Наверное, он подумал, что будет безопаснее оставить ее на дороге, не доезжая.
Ставлю поднос обратно на стол и выхожу из кухни в коридор.
Там стоит Гюнтер. В руках у него буханка хлеба. Он что-то замечает во мне и тут же выглядит неуверенным.
— Я не стал ждать, пока ты подойдешь к двери, — тихо говорит он, изучая мое лицо. Волнуется, не сделал ли он чего-то, что могло меня расстроить. — Там на дороге какая-то женщина гуляла с собакой.
«Наверное,
— Я знаю, тебе не хотелось бы, чтобы она видела меня у твоей двери, — говорит он.
— Да. Спасибо.
— Вивьен, я знаю, тебе не нравится, когда я прихожу днем. Но я беспокоился за тебя…
Мне хочется, чтобы он перестал так извиняться.
— Тебе не нужно беспокоиться о нас. Но это очень любезно с твоей стороны, — говорю я.
Собственный голос кажется мне незнакомым, как будто чужим.
Гюнтер проходит в кухню и кладет хлеб на стол.
— Ты сказала, что вам не хватает продуктов, и я подумал, что это поможет.
В его голосе слышится сомнение. Я вижу, как его взгляд останавливается на подносе с едой.
— Это очень любезно, — повторяю я.
Фраза получается неправильной: официальной и сдержанной. Как будто мы едва знакомы. Как будто наша любовь мне только приснилась.
— Ты уверена, что все в порядке, Вивьен?
— Да, все хорошо.
У меня трясутся руки. Я прячу их в карманы фартука.
— Как твоя свекровь?
— Все так же. Спасибо, что спросил.
Гюнтер все еще озадаченно смотрит на поднос. Я знаю, что должна объясниться.
— Я как раз собиралась отнести ей завтрак наверх.
— Надеюсь, что скоро ей станет лучше. Я и правда считаю, что тебе надо попросить врача осмотреть ее.
— Да, я так и сделаю.
— Дорогая, — очень тихо говорит он. — Есть еще кое-что. Боюсь, что не смогу прийти сегодня ночью. У меня назначена поздняя встреча.
Я киваю. Надеюсь, что он не сможет прочесть по моему лицу охватившее меня облегчение.
— Большое спасибо за хлеб, — говорю я.
— Не за что.
Провожаю его до двери. Он быстро выходит, и я закрываю дверь.
Поворачиваюсь и чувствую, как мое тело сотрясает барабанная дробь надвигающейся беды. Я продолжаю стоять в коридоре, не в силах сдвинуться с места. Отчаянно стараюсь вспомнить, где именно стоял Гюнтер, когда вошел в дом. Мог ли он видеть, что у меня за спиной? Видел ли он гостиную? Видел ли, что там сидит и вяжет Эвелин, и выглядит при этом вполне здоровой?
Глава 73
Когда я вхожу, Кирилл вздрагивает. Он в замешательстве осматривается вокруг.
— Кирилл, это Вивьен, — мягко говорю я. — Ты теперь живешь у меня, помнишь? Ты больше не в лагере.
Я сажусь на сундук и жду, пока он окончательно проснется. В ярком утреннем свете вижу берлогу, которую соорудили Милли с Симоном из побитой молью занавески, накинув ее на бельевую сушилку. Старая сломанная кукла уложена спать в коробку. Похоже, это дело рук Милли. Думаю, иногда Милли приходит сюда поиграть. Мне придется поговорить с ней.