Жена дитя
Шрифт:
– Чтобы она стала моей?
– В каком качестве?
– Как моя жена.
– Жена! Девочка, которой нет еще четырнадцати! Cher capitain (Дорогой капитан, фр. – Прим. перев.)! Вы становитесь турком! Такие мысли не пристали предводителю революционеров. К тому же вы пообещали, что у вас не будет иной возлюбленной, кроме сабли. Ха-ха-ха! Как быстро забыли вы наяду из Ньюпорта!
– Признаюсь. Я рад, что оказался способен на это. То было совсем другое. Не настоящая любовь, но только… ну, неважно. То, что я чувствую сейчас…
– Если такова ее и ваша судьба, – ответил Роузвельдт, – не думайте, что я буду препятствововать ее осуществлению. Она кажется дочерью джентльмена, хотя должен признаться, что его внешность мне не понравилась. Он напоминает мне тот класс, с которым мы боремся. Но это неважно. Девочка – еще ребенок; и прежде чем она будет готова стать вашей женой, вся Европа может стать республикой, а вы – ее президентом! А теперь, cher capitain, идемте вниз, иначе стюард припрячет наши гаванские сигары; что мы тогда будем курить во время путешествия?
От чувств к сигарам – какая резкая перемена!
Но Мейнард не был романтическим мечтателем; соглавшись на просьбу спутника, он спустился в кают-компанию, чтобы присмотреть за своими чемоданами.
Глава XXI
Недолгое торжество
Пока герой С. отправился на поиски новой славы за море, его герб едва не покрылся позором в землях оставленных!
Когда его имя с криками торжества произносилось в Нью-Йорке, в тихих кругах Ньюпорта оно звучало с оттенком презрения.
Многие соединяли его со словом «трус».
Мистер Свинтон наслаждался своим триумфом.
Но торжество его длилось недолго; хотя достаточно, чтобы этот искусный карточный игрок сорвал крупный куш.
Благодаря репутации, заслуженной фальшивым вызовом, с помощью Луиса Лукаса он вскоре обнаружил несколько тех самых жирных голубей, в поисках которых пересек Атлантику.
Голуби оказались не такие жирные, как он ожидал. Тем не менее он выиграл достаточно, чтобы не браться за вожжи наемного экипажа, а прекрасной Франс – за каток для глажки белья.
Для уволенного гвардейца, превратившегося в шулера, начиналось как будто золотое время. Однако ожидания были слишком радужными, чтобы оправдаться, и вскоре его слава стала омрачаться подозрениями; а его соперник постепенно освобождался от тени, на время упавшей на его имя.
Через несколько дней после отъезда Мейнарда в Нью-Йорк стала известна причина его поспешности. Объяснение представили нью-йоркские газеты. Мейнард был избран руководителем так называемой «немецкой экспедиции» и ответил
Как ни почетна была эта причина, она не извиняла его в глазах некоторых, знакомых с его поведением в деле со Свинтоном. Он нанес англичанину очень серьезное оскорбление и в любом случае должен был остаться, чтобы дать ему удовлетворение.
Но газеты сообщали, что он в Нью-Йорке. Почему мистер Свинтон не последовал туда за ним? Теперь поведение обоих казалось не безупречным.
Что касается Мейнарда, то сомнения с него были сняты, и не успел он исчезнуть за поворотом Сэнди-Хука, как была полностью восстановлена его репутация «джентльмена и человека чести».
Требовалось объяснение. И вскоре оно начало вырисовываться.
Вскоре после отъезда Мейнарда в Оушн Хаус стало известно, что в утро после бала из Нью-Йорка на пароходе приплыл незнакомый джентльмен, прошел в номер Мейнарда и провел там целый день.
Стало известно также, что было написано письмо мистеру Свинтону и вручено его лакею. Это подтвердил коридорный, относивший письмо.
Что говорилось в этом письме?
Должен был знать мистер Лукас, и его об этом спросили.
Но он не знал. Не знал не только содержание письма, но и то, что оно вообще было послано.
И когда ему рассказали, он почувствовал, что у него зарождается подозрение. Он сразу решил потребовать у Свинтона объяснений.
С этим решением он направился в номер англичанина.
Он застал его в номере и с некоторым удивлением обнаружил, что тот очень фамильярно расположился со своим слугой.
– Что это я слышал, мистер Свинтон? – спросил Лукас, войдя.
– А что… что вы слышали, доуогой Лукас?
– Письмо, о котором все говорят.
– Письмо… письмо. Пйизнаюсь, совеушенно не понимаю, о чем вы, мой доуогой Лукас.
– Ерунда! Разве вы не получали письмо от Мейнарда – на утро после бала?
Свинтон побледнел и смотрел во всех направлениеях, кроме глаз Лукаса. Он колебался, одновременно пытаясь выиграть время. Однако понял, что отрицать невозможно.
– О! Да… да! – ответил он наконец. – Было письмо – и очень стуанное. Я его пуочитал на следующий день. Мой лакей Фуэнк, этот глупый малый, забуосил его в угол. Я пуочел его только на следующее утуо.
– Оно, наверно, все еще у вас?
– Нет. Я уаскуйил с его помощью сигауу. Нелепый случай.
– О чем оно было?
– Ну… что-то вуоде извинения со стоуоны мистеуа Мейнауда. Там говойилось, что он должен суочно уплыть с вечейним пауоходом из Ньюпоута. Подписано его дуугом Уупеутом Уоузвельдтом, котоуый назвал себя гуафом Австйийской импейии. Я его пуочел. А так как написавший уже уехал, я йешил, что не стоит больше думать об этом непйиятном деле.
– Клянусь Богом! Мистер Свинтон, это письмо ставит нас обоих в очень неловкое положение!
– Но почему, мой доуогой дууг?