Жена дитя
Шрифт:
– Кажется, нет, – был ответ. – Он служил в американской армии; но я слышал, что он ирландец. Конечно, это ничего не говорит.
– Конечно, нет, – ответил джентльмен с внешностью аристократа. – Я спросил просто из любопытства.
Но любопытство, должно быть, немалое: немного отступив, мужчина достал записную книжку и сделал в ней какую-то запись, очевидно, касавшуюся предводителя революционеров.
Больше того, полученная информация явно усилила его любопытство к собравшейся внизу толпе.
Выпустив руку дочери
К этому времени собравшиеся пришли в явное возбуждение. Мужчины говорили громче и сильнее жестикулировали; некоторые вытаскивали часы и нетерпеливо смотрели на них. Скоро двенадцать – время отплытия парохода. Он уже дал сигнал, призывающий всех на борт.
Но вот разговоры и жестикуляция прекратились, толпа стихла, разговаривали только шепотом. Среди собравшихся распространялись новости.
Все объяснилось, когда с края толпы послышался крик:
– Едет!
Крик повторился сотню раз, донесся до середины толпы и до пассажиров на палубе.
Его сменили громкие возгласы «ура!» и восклицания:
– Neider mit dem tyrannen!
– A bas les tyrants! Vive la Republique! (Долой тиранов! Да здравствует республика! Нем. и фр. – Прим. перев.).
Кто приближается? Чье появление вызвало эти возгласы – проявления патриотизма – на множестве европейских языков?
На пристани показался экипаж. Обычный наемный экипаж, который можно поймать на улицах. Но ему уступали дорогу так, словно это позолоченная карета, везущая короля!
Больше того. В десять, в двадцать раз быстрее расступились люди, а крики их звучали в тысячу раз приветливей. Если бы в карете находился король, мало кто провозгласил бы: «Боже, храни короля!», а кое-кто мог бы и сказать: «Да поможет ему Бог!»
У короля в экипаже было мало шансов безопасно добраться до парохода.
В экипаже сидели два человека: один лет тридцати, другой постарше. Это были Мейнард и Роузвельдт.
Все смотрели на Мейнарда, это к нему стремились все сердца. Это о его появлении возвестил крик «Едет!»
И теперь, когда он появился, его приветствовал крик, который эхом отразился от холмов Хобокена и был слышен на улицах грандиозного Имперского города.
Откуда такой энтузиазм по отношению к человеку, не принадлежащему к их народу и стране? Напротив, он происходит из народа, к которому все относятся враждебно.
Все это имело мало отношения к самому человеку. Он представлял принцип – цель, ради которой они сражались и проливали кровь и готовы были, если понадобится, пролить ее снова. Он был их избранным предводителем, он шел в авангарде, навстречу опасностям – ради свободы человека, рискуя тюрьмой и виселицей. Именно за это его так встречали.
Карету, медленно продвигавшуюся среди толпы, едва не подняли на руках в воздух. Казалось, энтузиазм толпы достиг такой степени, что люди готовы поднять карету и лошадей на плечи и
Так они поступили с Мейнардом. Бородатые мужчины обнимали его, целовали, словно он прекрасная девушка, а прекрасные девушки сжимали ему руки или страстно махали платками.
Гигант поднял его на руки и отнес на палубу посреди приветственных криков собравшихся.
И под продолжающиеся крики пароход начал выходить из гавани.
– Стоит быть верным таким людям, – сказал Мейнард. Грудь его раздувалась от торжества, он слышал свое имя и крики ура на пристани.
Он повторял эти слова, когда пароход проходил мимо Баттери, на котором располагается немецкий артиллерийский корпус – эти солдаты так много сделали для приютившей их земли.
Все еще слышались приветственные крики, которые постепенно заглушил шум волн.
Глава XIX
Бланш и Сабина
Когда пароход отошел от пирса, большинство пассажиров оставили верхнюю палубу и перебрались в кают-компанию.
Немногие остались наверху; и среди них джентльмен с золотоволосой дочерью и темнокожей служанкой.
Джентльмен остался не для того, чтобы в последний раз посмотреть на родную землю. Это явно не его родина. И в чертах его лица, и в наружности девочки те бросающиеся в глаза особенности, которые заставляют безошибочно отнести их к англичанам – представителям высшего класса.
Цветная служанка скорее похожа на американку, но не из «Штатов». Мелкие и более изящные черты лица, своебразная искорка в глазах говорят о происхождении из Вест-Индии; у служанки мать негритянка, а отец белый, может быть, француз или испанец.
Всякое сомнение в национальности джентльмена рассялось бы после короткого диалога, вскоре происшедшего между ним и четвертым персонажем, появившемся на сцене.
Он только что поднялся снизу.
Подойдя к джентльмену и по-военному приветствовав его, он произнес имя своего хозяина:
– Сэр Джордж!
– В чем дело, Фримен?
– Багаж укладывают между палубами, сэр; хотят знать, что вы хотите оставить в каютах. Я отложил черную сумку и желтый чемодан, а также большой чемодан с вещами мисс Бланш. А что с чемоданом из буйволовой кожи? Его отправить вниз?
– Пожалуй, да… Нет! Подождите! Какая досада! Придется спуститься самому. Сабина, не отходи от девочки. Вот, Бланш, можешь сесть в это плетеное кресло, а Сабина будет держать над тобой зонтик. Никуда не уходи отсюда, пока я не вернусь.
Заботливое отношение сэра Джорджа станет понятно, если мы скажем, что Бланш – его дочь, его единственный ребенок.
Положив руку на медный поручень и держась за него, он спустился по лестнице в сопровождении Фримена.
Бланш села, как ей велели; мулатка раскрыла над ее головой желтый шелковый зонтик. Дождя не было: зонтик защищал от солнца.