Заря
Шрифт:
Но сейчас, когда к концу подходил трудный день, Бубенцов почувствовал, что голоден. От этого злился еще больше. Шел посередине улицы, поскрипывая протезом, сердито поглядывая на светящиеся изнутри оконца домов, бормоча грозные и веские слова, обращенные к невидимым пока собеседникам.
Поднявшись на просторное крыльцо правления, он на секунду задержался, поправил фуражку и рывком распахнул дверь.
Хотелось появиться «грозой».
Однако ожидаемого эффекта не получилось.
В правлении Бубенцова поджидала
Токарева держала на руках худенького двухлетнего ребенка. Два погодка постарше катали по полу пустую чернильницу. Увидав Бубенцова, перестали, испуганно шмыгнули к материнскому подолу.
Тускло и копотно горела небольшая керосиновая лампа.
— А где же все? — спросил Федор Васильевич, изумленно оглядывая пустое помещение. Он даже за печку заглянул без всякой надобности.
— Не знаю я ничего, — сказала оробевшая Токарева.
— Хорошенькое дело! И зачем сюда вас, таких, вызвали, не знаешь?
Женщина ответила не сразу. Потупилась. Потом решительно вскинула голову и зачастила, видимо, заранее обдуманные слова:
— А куда я этих дену? Не щенята ведь. Бабка с печи не слазит, отощала. А чем кормить? Спасибо, дали полпуда жита да отрубей, никак, пуд. Ну, протянулись. Теперь картошки на семена не осталось, а садить надо или нет?
— Погоди, погоди, — остановил Бубенцов быстрый монотонный говорок Токаревой. — А почему детей не ведешь в детский сад? Там кормят.
— Знаю. Эти два ходят, — уже значительно медленнее заговорила Токарева. — А Константина не берут. Слаб, видишь ли. А чем я его поправлю?.. Федор Васильевич, хоть бы ты обнадежил. Что насчет продовольственной ссуды слышно? Говорят, в районе отказали.
— Кто говорит? — строго спросил Бубенцов.
— Бабы говорят.
— Ну, не попади на меня такие бабы! Это, Василиса, слова умышленные. Поняла? — Федор Васильевич все время переводил взгляд с Токаревой на ее детей. И невольно припомнил свои детские годы. Тоже ведь нелегко приходилось. А каково матери?.. Вот она — старуха в тридцать лет.
Злость пропала, уступив место щемящей жалости.
— Больше месяца помощи ждем. А ведь кушать-то надо. Бабку либо накормить, либо похоронить, — Токарева говорила рассудительно, не жалуясь. — И откуда такая напасть взялась?..
— Ничего. Жива будет твоя бабка. Старухи — они, так сказать, живучие. Детей береги. Ты вот что… — Бубенцов оглянулся на дверь, как бы опасаясь, что кто-нибудь его услышит. — Иди сейчас к завхозу, на складе он: пусть выдаст тебе отруби, и горох, что ли, который мне выписан. А картошку на семена тебе колхоз даст. Завтра же прикажу список составить… Переживем, Василиса, все. Вот вспомянешь мое слово.
У Токаревой от радости и благодарности сразу помолодело лицо. «Вот бы Николай мой услышал!» Она заплакала.
— Иди, —
Деда своего, тоже Федора, Бубенцов вспоминал часто и с охотой. Славился когда-то старик своим характером. А отец был помягче.
Но Федор Васильевич пошел в деда.
Это на селе знали хорошо. Знали, что слова у Бубенцова с делами никогда не расходятся. Знали и то, что в своих решениях он был крут и скор.
Вот почему хотя провинившиеся и не явились на его суд, но уже на другой день половина из них вышла в поле.
Но не все.
И вот тогда Бубенцов, ни словом не предупредив ни бригадиров, ни учетчиков, оставил прямо посреди улицы свой мотоцикл и направился по дворам.
В первой избе он застал только престарелого деда, наряженного в жилет, тиковые подштанники и валенки.
Увидав Федора Васильевича, старик с заячьей резвостью шмыгнул ему навстречу и забормотал, посвистывая щербатым ртом:
— Вот ведь грех-то какой! А Пелагея, сказать — не соврать, ну, полчаса как на выселки наладилась. Свекровь у нее, слышь, преставилась.
— Не крутись, отец! — строго сказал Федор Васильевич и покосился на колыхнувшуюся цветастую занавеску.
— Ей-бо, преставилась Акулина, царство ей…
— На черта мне нужна твоя Акулина! — гаркнул Бубенцов.
— Это про покойницу-то?! — отступая и подтягивая подштанники, испуганно прошелестел старик. — Грех тебе будет, Федор Васильевич! Ить все помрем.
— Ничего. Я еще поживу и грехи замолить успею. Ты не греши. А главное — поменьше бреши!
Бубенцов решительно шагнул к занавеске, откинул ее и увидел ту самую Пелагею, которая «полчаса как наладилась на выселки».
Ровно через минуту Пелагея, подхватив подол, пуганой курицей неслась по селу, но не на выселки, а в поле.
— Куда торопишься, Полюшка? — окликнула ее через плетень другая женщина, копавшая землю у себя на огороде.
— В бригаду, — задерживая бег и испуганно переводя дыхание, отозвалась Пелагея. — И ты беги, Митревна!
— Еще что?.. Выходит — свое брось, а за колхозное берись.
— Беги, говорю. Председатель сам по избам ходит. Чисто осатанел!.. — Пелагея оглянулась и вновь устремилась к околице.
Во второй избе Бубенцов застал такую картину.
Хозяйка — Елизавета Кочеткова — только что вернулась с улицы с двумя ведрами воды.
Жарко топилась печь, за столом сидели двое подростков — дети Елизаветы — и чистили горячую картошку. Около чугуна, мурлыкая и теребя когтями скатерть, сидел кот. Бабка, сухопарая, иконописного обличия старуха, мела избу.