Чтение онлайн

Но сейчас, когда к концу подходил трудный день, Бубенцов почувствовал, что голоден. От этого злился еще больше. Шел посередине улицы, поскрипывая протезом, сердито поглядывая на светящиеся изнутри оконца домов, бормоча грозные и веские слова, обращенные к невидимым пока собеседникам.

Поднявшись на просторное крыльцо правления, он на секунду задержался, поправил фуражку и рывком распахнул дверь.

Хотелось появиться «грозой».

Однако ожидаемого эффекта не получилось.

В правлении Бубенцова поджидала

только одна молодая, но рано поблекшая женщина, Василиса Токарева — вдова погибшего на фронте приятеля Федора Васильевича.

Токарева держала на руках худенького двухлетнего ребенка. Два погодка постарше катали по полу пустую чернильницу. Увидав Бубенцова, перестали, испуганно шмыгнули к материнскому подолу.

Тускло и копотно горела небольшая керосиновая лампа.

— А где же все? — спросил Федор Васильевич, изумленно оглядывая пустое помещение. Он даже за печку заглянул без всякой надобности.

— Не знаю я ничего, — сказала оробевшая Токарева.

— Хорошенькое дело! И зачем сюда вас, таких, вызвали, не знаешь?

Женщина ответила не сразу. Потупилась. Потом решительно вскинула голову и зачастила, видимо, заранее обдуманные слова:

— А куда я этих дену? Не щенята ведь. Бабка с печи не слазит, отощала. А чем кормить? Спасибо, дали полпуда жита да отрубей, никак, пуд. Ну, протянулись. Теперь картошки на семена не осталось, а садить надо или нет?

— Погоди, погоди, — остановил Бубенцов быстрый монотонный говорок Токаревой. — А почему детей не ведешь в детский сад? Там кормят.

— Знаю. Эти два ходят, — уже значительно медленнее заговорила Токарева. — А Константина не берут. Слаб, видишь ли. А чем я его поправлю?.. Федор Васильевич, хоть бы ты обнадежил. Что насчет продовольственной ссуды слышно? Говорят, в районе отказали.

— Кто говорит? — строго спросил Бубенцов.

— Бабы говорят.

— Ну, не попади на меня такие бабы! Это, Василиса, слова умышленные. Поняла? — Федор Васильевич все время переводил взгляд с Токаревой на ее детей. И невольно припомнил свои детские годы. Тоже ведь нелегко приходилось. А каково матери?.. Вот она — старуха в тридцать лет.

Злость пропала, уступив место щемящей жалости.

— Больше месяца помощи ждем. А ведь кушать-то надо. Бабку либо накормить, либо похоронить, — Токарева говорила рассудительно, не жалуясь. — И откуда такая напасть взялась?..

— Ничего. Жива будет твоя бабка. Старухи — они, так сказать, живучие. Детей береги. Ты вот что… — Бубенцов оглянулся на дверь, как бы опасаясь, что кто-нибудь его услышит. — Иди сейчас к завхозу, на складе он: пусть выдаст тебе отруби, и горох, что ли, который мне выписан. А картошку на семена тебе колхоз даст. Завтра же прикажу список составить… Переживем, Василиса, все. Вот вспомянешь мое слово.

У Токаревой от радости и благодарности сразу помолодело лицо. «Вот бы Николай мой услышал!» Она заплакала.

— Иди, —

Федор Васильевич отвернулся. Заговорил уже другим, жестким тоном: — А некоторые на работу выходить не хотят. Не понимают, откуда беда рождается. Ничего, я все растолкую. Как дед мой говорил: «Умного учи, больного лечи, а ленивого не подпускай к печи».

Деда своего, тоже Федора, Бубенцов вспоминал часто и с охотой. Славился когда-то старик своим характером. А отец был помягче.

Но Федор Васильевич пошел в деда.

Это на селе знали хорошо. Знали, что слова у Бубенцова с делами никогда не расходятся. Знали и то, что в своих решениях он был крут и скор.

Вот почему хотя провинившиеся и не явились на его суд, но уже на другой день половина из них вышла в поле.

Но не все.

И вот тогда Бубенцов, ни словом не предупредив ни бригадиров, ни учетчиков, оставил прямо посреди улицы свой мотоцикл и направился по дворам.

В первой избе он застал только престарелого деда, наряженного в жилет, тиковые подштанники и валенки.

Увидав Федора Васильевича, старик с заячьей резвостью шмыгнул ему навстречу и забормотал, посвистывая щербатым ртом:

— Вот ведь грех-то какой! А Пелагея, сказать — не соврать, ну, полчаса как на выселки наладилась. Свекровь у нее, слышь, преставилась.

— Не крутись, отец! — строго сказал Федор Васильевич и покосился на колыхнувшуюся цветастую занавеску.

— Ей-бо, преставилась Акулина, царство ей…

— На черта мне нужна твоя Акулина! — гаркнул Бубенцов.

— Это про покойницу-то?! — отступая и подтягивая подштанники, испуганно прошелестел старик. — Грех тебе будет, Федор Васильевич! Ить все помрем.

— Ничего. Я еще поживу и грехи замолить успею. Ты не греши. А главное — поменьше бреши!

Бубенцов решительно шагнул к занавеске, откинул ее и увидел ту самую Пелагею, которая «полчаса как наладилась на выселки».

Ровно через минуту Пелагея, подхватив подол, пуганой курицей неслась по селу, но не на выселки, а в поле.

— Куда торопишься, Полюшка? — окликнула ее через плетень другая женщина, копавшая землю у себя на огороде.

— В бригаду, — задерживая бег и испуганно переводя дыхание, отозвалась Пелагея. — И ты беги, Митревна!

— Еще что?.. Выходит — свое брось, а за колхозное берись.

— Беги, говорю. Председатель сам по избам ходит. Чисто осатанел!.. — Пелагея оглянулась и вновь устремилась к околице.

Во второй избе Бубенцов застал такую картину.

Хозяйка — Елизавета Кочеткова — только что вернулась с улицы с двумя ведрами воды.

Жарко топилась печь, за столом сидели двое подростков — дети Елизаветы — и чистили горячую картошку. Около чугуна, мурлыкая и теребя когтями скатерть, сидел кот. Бабка, сухопарая, иконописного обличия старуха, мела избу.